Усть-уртское диво
Шрифт:
– Нет, - отозвался Володька.
– Поболтаем еще чуть-чуть - и тоже на боковую.
Проходя мимо меня, Лешка шепнул:
– Ложись сегодня с ним, Димыч. На всякий случай...
Я кивнул. Володька вытащил из костра ветку, прикурил.
– Знаешь, Дим, меня это порой пугает...
– Что?
– Рассудочность наша. Это - неразумно, то - нерационально. И верно, неразумно и нерационально. Только вот попалось мне, помнится, такое определение... Не то у Веркора, не то еще где-то: человек - существо, способное на алогичные поступка. Скажи, ты никогда Армстронгу не завидовал?
–
– Дурак, я про Нейла! Я вот часто думаю: каково ему было, впервые ступившему на Луну? Впервые в чужом мире - и он вокруг тебя, под ногами...Как я ему завидовал, Дим! Я тогда еще совсем мальчишкой был. Да и сейчас завидую, что греха таить. И Крымову со Скоттом - на Марсе.
– Никогда им не завидовал. Понимаешь, они к этому готовились - долго, тщательно. Без малого всю жизнь. Это мы отсюда им завидуем: ах, сверкающая почва Луны!.. А для них это работа. Тяжелая. И, конечно, интересная. Вот чему можно позавидовать: они место свое нашли, дело свое. А это все - романтика, которая, как известно, уволена за выслугой лет.
– Шиш тебе!
– Избытком вежливости Володька, увы, не страдал.
Мы опять помолчали. Кофе совсем остыл, и я допил его одним глотком.
– Ну, пошли спать, что ли?
– Иди. Я сейчас, только взгляну еще раз на диво. Эх. Дим, до чего Чошку жалко!.. Может, вместе сходим?
– Сейчас там все равно ничего не видно - темь одна. Попозже надо, когда там рассветет.
– Ладно, иди спи, медведь. Спокойной ночи! И не бойся, не сбегу.
Володька ушел. Я забрался в их палатку - она была просторная, четырехместная, не то что наша с Лешкой "ночлежка". Через открытый вход был виден костер - тлеющие угли, по которым изредка пробегали робкие язычки умирающего огня. От вида гаснущего костра всегда становится неуютно и грустно... Уже засыпая, я услышал, как вернулся Володька. Он проворчал что-то насчет бдительности и опеки и улегся. Через пару минут он уже спал, посапывая и изредка всхрапывая. Тогда и я уснул окончательно.
Когда я проснулся, было еще совсем темно. Я взглянул на часы - четыре. Но спать почему-то уже не хотелось. Я встал и тихонько, чтобы не разбудить Володьку, выбрался из палатки.
"Диво", слава богу, никуда не делось. Рассвет там еще не наступил, и оно сгустком тьмы висело на фоне темного леса. Я долго всматривался в эту черную бездну - так долго, что под конец мне стало мерещиться, будто там, в глубине, движется робкая светящаяся точка, словно кто-то идет с фонарем... Я протер глаза. Точка исчезла.
Вернувшись к палаткам, я постоял в раздумье, покурил. Будить их или нет? Я представил себе сердитую Лешкину физиономию и рассмеялся. Набрав в грудь побольше воздуху, я заорал во всю мочь:
– Вставайте, дьяволы! День пламенеет!
Володька вылетел из палатки, как чертик из табакерки.
– Что случилось?
– Ничего, Володечка, просто я хотел пожелать тебе доброго утра.
Володька аж задохнулся:
– Ну, Димка!..
– Что-то Лешка не просыпается, - сказал я.
– Пошли, вытащим его из берлоги!
Лешки в палатке не было. Мы удивленно посмотрели друг на друга:
– Куда его унесло?
–
Через час Лешка еще не вернулся. Мы наскоро позавтракали, потом я обнаружил, что у меня кончились сигареты, и полез за ними в палатку. Тогда-то я и обнаружил записку, прижатую "Спидолой".
"Ребята! Я ухожу. Это неразумно, знаю. Но не могу иначе. Чудо происходит лишь один раз, а не то - какое ж оно чудо? И нельзя пропустить его, чтобы потом не каяться всю жизнь Это эгоистично - я иду для себя, а не для других. Но идти должен.
Я взял твое ружье, Володя, кое-что из продуктов и почти все ваши сигареты - не серчайте.
И не думайте, что я собираюсь жертвовать собой,- уходя, всегда думаешь о возвращении. Я вернусь.
Постарайтесь понять и не осудить.
Ваш Лешка".
Впрочем, записку мы дочитали уже потом. А тогда, переглянувшись, мы ринулись напролом, обдираясь о ветви елей и колючие кусты можжевельника. И - с разгона проскочили между соснами, ограничивавшими "диво". "Диво", которого уже не было.
– Леша!
– заорал я, понимая, что это бессмысленно, что он не услышит, что его уже нет нигде в нашем мире.
– Лешка!
– Я ругался, что-то кричал - не помню уже что, но что-то бессмысленное и громкое, а в мыслях билось одно: "Что ты наделал, дурак, что ты наделал?!"
Володька тряс меня за плечо. Лицо у него было совершенно мертвое, глаза сразу ввалились, губы вытянулись в ниточку.
– Это я, - сказал он механическим, странно спокойным и ровным голосом. Это я должен был пойти, а не он. Он мое место занял. Я болтал, а он пошел. Понимаешь, это я должен был пойти...
Вот, собственно, и все.
К вечеру приехали на мотоцикле Толя с Наташей в привезли в коляске Трумина. Он нам поверил, но...
Началось следствие. Боюсь, следователь до сих пор пребывает в уверенности, что мы злодейски расправились с Лешкой, а потом для отвода глаз придумали всю историю с "дивом". И не судили нас только за полным отсутствием улик.
Еще была академическая комиссия. Работала она долго: снимки, сделанные Володькой, изучались и так и этак; нам устраивали перекрестные допросы почище, чем во время следствия... К единому мнению, как я понимаю, комиссия так и не пришла. Некоторые считали нас мистификаторами или, наоборот, жертвами мистификации; другие утверждали, что "диво" - галлюцинация, непонятным образом за фиксированная на пленке, третьи... Пожалуй, один лишь Бармин принял нас в вашу версию всерьез. Но тогда он был одинок в этом мнении. Почти одинок.
С тех пор прошло более двадцати лет.
Иногда, когда я попадаю в Усть-Урт, я заезжаю на это место. Четыре года назад, по предложению Бармина, уже академика, ученого мирового масштаба, нобелевского лауреата, там была поставлена автоматическая станция слежения и огорожена охранная зона. Я смотрю на сосны - теперь из них осталась лишь одна, вторую повалило ветром лет семь назад...
И уезжаю.
Я знаю, ты неправ, Лекс. Знал тогда, уверен в этом в теперь. И все же...
И все же где-то в глубине души, там, на самом дне, шевелится странное чувство, похожее на зависть.