Усмирители
Шрифт:
Гейл побледнела.
– Что это значит?
– Ваша неотразимость, это значит, что мы движемся к перевалу Сан-Агустин, расположенному на весьма внушительной высоте шести тысяч футов.
Я ткнул пальцем в сторону перевала.
– Где-то в облаках запрятался, но целехонек не сбежал, не сомневайся. Немедленно за перевалом начнется чудный извилистый участок дороги - отвесная стена справа, отвесный обрыв - слева. И снегу навалило вдосталь. И, бьюсь об заклад, висит густой туман. Следовательно: джентльмену, вынашивающему преступный умысел, невозможно сыскать лучшего местечка. Мы везем
– Но...
– Сколь ни странно, это очень, очень приятный знак: нами уже заинтересовались. Не ждал подобной прыти!
– Но, Мэтт!
– Парень позади мчит на большой, тяжелой, могучей колымаге. И, ежели получил приказ превратить мой маленький, безвинный пикап в груду металлолома, дабы впоследствии без помехи обыскать мертвецов, - орудовать примется на перевале, не изволь сомневаться.
Голос Гейл зазвенел истерической ноткой:
– Получается?.. Получается, он будет сталкивать нас в ущелье?
Посмотрев на Гейл, я обнаружил вещь совершенно и всецело неожиданную: девица обладала веснушками. Веснушки ничуть не соответствовали ее образу, однако наличествовали. На переносице и скулах попросту изобиловали. Но проявлялись только при меловой бледности лица - как сейчас...
Покушение на убийство свершилось надлежащим, но жалким-прежалким порядком. Олдсмобиль держался в пределах видимости, покуда мы взбирались по отрогам. Затем сумрак сгустился, началась метель. Я поспешно избавил преследователя от лишних затруднений, включил фары. Миновав горные гребни, пикап устремился вниз. Парень дождался особо крутого поворота, прибавил газу и вылетел из полунепроницаемой мглы, пытаясь боднуть нас бампером и сбросить с дороги долой. При этом вовсю ревел гудком, нагоняя на жертву дополнительного страху. А возможно, полагал, будто мы прижмемся к скале, остановимся и послушно выберемся, держа руки над головой.
Я вильнул, утопил тормозную педаль, и приземистая громадина промелькнула мимо. Поскольку тормозить на обледенелом снегу, располагая лишь резиновыми ребрами дурацких всепогодных покрышек, затруднительно, парень учинил себе чудовищный занос и едва не свалился в пропасть сам. Он успел, тем не менее, посмотреть в нашу сторону. Даже изрядно запотевшие стекла позволили мне различить сероватую физиономию и черные крысиные усики распорядителя из "Чихуахуа".
Я проворно перевел рычаг на вторую передачу и нажал акселератор. Стальные цепи вгрызлись в дорогу, машина рванулась, и на мгновение почудилось, будто все получится легче и проще, нежели предполагалось вначале.
Огромный олдсмобиль развернуло и подставило под неизбежный удар длинным, чрезвычайно уязвимым бортом. Если бы перед столкновением удалось набрать рассчитанную точно скорость, неприятель перекатился бы через край дороги, а я успел вовремя затормозить.
– Воздух!
– процедил я, не поворачивая головы.
– Ложись! Лицо - в ладонях!..
Полагая удар неминуемым, я ошибался. Мы промахнулись, чуть не рухнули на дно каньона. И все же парень перепугался. Он отпустил тормоз и ринулся наутек. Лишь обитатели равнин способны столь резко трогать с места посреди заледенелого горного шоссе, не потрудившись предварительно
Мелькнули и скрылись за поворотом красные огоньки. Теперь могучий, трехсотсильный седан сумеет остановиться - коль скоро доедет - лишь где-то близ Аламогордо... Нагонять его было бы пустой затеей, да и отвешивать подобному лакированному зверю пинки по филейной части бесполезно.
Я осторожно развернул машину и лишь тогда осознал, что Гейл по-прежнему сидит сиднем, не потрудившись кинуться на пол.
– Воспряньте, о ваша неотразимость! Олдсмобиль-седан, шестьдесят первого года, номер техасский, 2109. Один человек, за рулем. В отделении для перчаток возьми блокнот и карандаш. Запиши все мною произнесенное. Кроме вступительной фразы, разумеется.
Чтобы извлечь орудия письменности, Гейл понадобилось добрых пять минут.
– Вероятно, виделись не в последний раз. Ибо, смою надеяться, парню требовалась пленка. Не представляю, чтобы человек учинил такую погоню, алкая мести за удачный пинок в неназываемую при дамах телесную часть. Нас преследовал распорядитель из "Чихуахуа", бледный прилизанный заморыш, похвалявшийся знакомством с языками. Тот, который вопил: "донага, Лайла!"
– Я не-не... з-замет-тила, - выдавила Гейл.
– Я... н-не с-смотрела.
Помолчав немного, она прибавила уже спокойнее и с немалой долей вызова:
– Я просто закрыла глаза, полагаясь на сидящего рядом... сверхчеловека?
– А уши?
– ядовито полюбопытствовал я: - Крикнул же тебе: "Воздух!"
– Не смела шевельнуться, - призналась Гейл.
– Просто не смела, Мэтт.
– Правильно, - вздохнул я.
– Предлагаю перекусить в Аламогордо, осмотреться, передохнуть. Заодно и штанишки сухие наденешь.
Гейл точно током ударило. Она уставилась на меня с лютой ненавистью, открыла рот, осеклась - правда, не без видимого усилия. Отвернулась и сосредоточенно принялась разглядывать бежавшую навстречу извилистую дорогу.
– Прости, - сказала Гейл немного погодя.
– Сама знаю: толку от меня... Будь, пожалуйста, помягче. Не привыкла я к вашей работе и сопутствующим развлечениям.
Кротость Гейл была столь же неподдельной, сколь и знаменитое смирение Галилея перед инквизиторским судом. Спутница с наслаждением перепилила бы мне глотку тупым ножом, однако берегла удовольствие на потом. И, возможно, хотела сделать его более утонченным. По крайности, я от души надеялся, что за притворным добродушием таится именно этот расчет.
"Женщина вас ненавидит, - задумчиво молвил Мак во время военного совета. И еще задумчивее продолжил: - Доверять ей, разумеется, нельзя ни на йоту, но люди, не заслуживающие доверия, зачастую оказываются бесценны. Помните, во время войны: вся операция висела на волоске, успех зависел только от злобы, которую питала и вынашивала...".
Мы расчислили возможные последствия с хитростью и коварством отменными, чтобы не сказать откровенно дьявольскими. Расчет строился на следующем: Гейл ненавидит меня, презирает и при первой возможности предаст. Отчаянный замысел, ничего не скажу; но разрабатывать надежный и неторопливый порядок действий не было времени.