Ушелец
Шрифт:
Я не нашел там даже окна.
Черные стены. Кругом одни черные стены. В какую сторону ни пойдешь, на третьем шаге обязательно упрешься в одну из них.
Черные стены вырастают из черного пола и возносятся вверх. Может быть, где-то наверху они сходятся воедино, образуя что-то вроде сводчатого потолка, не знаю… Так высоко мой взгляд не простирается.
Черное, все кругом черное. И я в круге.
Черные стены недопонимания, неприязни, взаимного недоверия – они приближаются, заставляют меня отступать, пятиться к центру круга, мешают дышать…
Вот только я не боюсь черного круга. Ни
Я знаю, черный круг исчезнет, не продержится ни одной лишней секунды, как только я закончу вписывать в него мой черный квадрат.
И я обязательно закончу, дайте мне только еще хотя бы несколько минут… Всего несколько минут, пожалуйста!..
Я вывалился из обморока обратно, в реальность.
Здесь ничего не изменилось. Так же тускло, как будто из последних сил, светила с потолка одинокая лампочка. Из-за высокого забора черных кирпичиков одиноко выглядывала верхушка самой высокой сосны – единственное напоминание о существовавшем когда-то осеннем пейзаже кисти неизвестного мастера. По-прежнему лежал на моей ладони тот одинокий кусочек черного картона, который я успел взять из кучки перед тем, как остановилось… нет, перед тем, как мне показалось, будто останавливается мое сердце. Слава богу, только показалось…
Нет, я жив, и я нахожусь внутри своего собственного, знакомого с детства, тела, которое находится внутри моей собственной, такой привычной, комнаты, и я готов продолжать…
Вот только стены… Эти черные стены. Зачем они здесь? Откуда?
Неужели перенеслись вслед за мной из глубокого заобморочного небытия в мое – такое привычное, такое родное – бытие?..
Я пребывал в замешательстве недолго, всего несколько секунд. Затем потратил еще одну драгоценную секунду на бессмысленное проявление эмоции – я усмехнулся. Потому что догадался.
Меня нисколько не интересовало, каким образом они, мои враги, проникли в квартиру. Но чем – скажите на милость! – чем им не угодили мои обои?!
Думать об этом было совершенно некогда. Кто знает, когда меня настигнет очередной обморок. Или даже не очередной, а… «тот самый».
Я вернулся к работе.
Щ-щ-щелк!
Первым моим желанием было закрыть глаза и упасть на пол, лицом вниз, в центр монолитного черного квадрата. Упасть – и никогда больше не подниматься.
Но уже в следующее мгновение я осознал себя ползущим к выходу из спальни…
Я не испытывал ни радости, ни облегчения. Лишь ощущение неясной тревоги и уверенность в том, что еще далеко не вся моя работа доведена до конца, а времени на ее завершение у меня уже почти не осталось.
Несколько судорожных рывков – и я оказался на пороге комнаты. Двигаться дальше я не мог: пространство спальни, заканчивающееся порогом, неожиданно обрывалось в никуда. Коридора просто не было. Вообще ничего не было, только пустота. Она была бесцветной – какой же еще может быть пустота? – но все бесцветное нам отчего-то кажется черным.
Я погрузил в нее руку, невольно ожидая, что рука, оказавшись в пустоте, тоже исчезнет, или почувствует неземной холод, словом, испытает хоть какое-то непривычное ощущение. Ничего подобного! Пустота оказалась совершенно неосязаемой на ощупь.
Я поводил рукой из стороны в сторону и почти сразу же наткнулся на какой-то предмет. Вполне ощутимый. Когда мои пальцы надежно обхватили его, он стал видимым. Но еще мгновением раньше я догадался, что сжимаю в левой руке большие ножницы. Я положил их на пол спальни, рядом с порогом, и снова
Больше в пустоте не было ничего.
Все верно. Прежде всего, Картину следовало перевернуть. Потом – смотреть. «Нравиться»…
Я взял ножницы и скотч и послушно отправился в обратный путь. Я боялся обернуться. Мне почему-то казалось, что пустота ползет следом за мной, лижет мои пятки, пробует на вкус.
И эти странные звуки с той стороны, где раньше была прихожая – они тоже пугали меня, заставляли ползти быстрее. Там что-то очень громко стучало, а иногда раздавался такое противное металлическое жужжание, которое, по моему представлению, способна издать только бензопила.
Впрочем, откуда мне знать, как жужжит бензопила?
Близился к завершению последний этап работы.
Я отматывал от катушки полосы скотча длиной в два с половиной метра, отрезал их ножницами и аккуратно наклеивал на черный квадрат. Я старался покрывать его ровным слоем скотча, полоса к полосе. Это давалось мне нелегко, но я ведь уже делился с вами своими соображениями по поводу легких побед…
По мере того, как грохот и жужжание со стороны прихожей усиливались, росло и мое беспокойство. Я старался работать как можно быстрее и, как результат, делал это все хуже и хуже. Полосы ложились уже не так ровно, наползали друг на друга, собирались в складки. Последняя из них буквально связала меня по рукам, когда я в спешке попытался приклеить ее не той стороной.
Как бы то ни было, я успел закончить работу за несколько мгновений до того, как раздался страшный грохот в прихожей и топот нескольких пар бегущих ног заполнил собой гулкую пустоту коридора.
Время вышло!
Собрав воедино все силы, какие еще оставались в моем изможденном теле, для последнего, прощального рывка и умоляя бога сохранить мне сознание хотя бы на ближайшие несколько секунд, я поднялся на ноги, удерживая за углы огромный черный квадрат, и поднял его вместе с собой, перед собой, над собой – на вытянутых руках.
Вы будете смеяться, но во время этой операции я старательно зажмуривал глаза. Не хотел портить впечатления.
И открыл их только тогда, когда вновь уложил квадрат на пол, перевернув его черной стороной вниз. Уже не квадрат – Картину!..
Открыл и увидел…
Да, передо мной был явно не Малевич! Далеко не…
На картине шагал Марк.
На фоне розовеющего на востоке неба спешно дотлевали угольки замешкавшихся звездочек. Придорожные сосны, те, что за ночь от страха успели ощетиниться, выпустив наружу грозные иглы, теперь успокоились, втянули их назад, уменьшив до приличествующих размеров. Холодный ветер, под утро спустившись с предгорий, задул, зазмеился вдоль тропинки, догнал Марка, спрятался в складках его плаща, разметал в стороны непослушные седые космы, не обделив, однако, вниманием и обильную проплешину на затылке старика. А старик шагал, не замечая ни заигрываний ветра, ни невинной прелести зарождающегося нового дня, не глядя по сторонам, не оглядываясь назад, и, кажется, не сильно даже интересуясь, что ждет его впереди.