Чтение онлайн

Хочу напомнить, что это не мой текст. Моя задача – донести то, что сказали другие, я привожу текст таким, каким его записал. Мои лишь знаки препинания, и то я не уверен, что они нужны.

Февраль. Ведь нужно и страдать, и думать, и мечтать, и знать, и видеть, и желать. Хотеть, и слышать, и опять мечтать, и даже, может быть, печалиться при этом, что это всё не так, как хочется тебе…

Не так, как можешь ты увидеть на тех картинах, которые висят, и пыль на них садится, оттого что мертвы

нарисованные на них, и нет ни тех, кто рисовал их, ни тех, с кого они срисованы, и не было их никогда. Потому так и горько, что не может быть таких людей, что они всегда бывают слишком грязны для того, чтобы стать картине образом, прототипом. Художник может взять часть души человека и создать из неё на картине всю душу, но он не может взять у человека душу и оставить лишь часть её, а остальное удалить навечно.

Всё это грустно, и ты успеешь всё это ещё увидеть и узнать, а пока не поздно, возьмись за ум и позволь своей душе увидеть себя. Грустно, что ты не хочешь верить мне сейчас. Потому что не можешь знать ни настоящей радости, ни настоящей горести, ты ведь можешь понять лишь те чувства, которые тебя сейчас тревожат, но ведь это не чувства, а так, мелочи. Нужно немного серьёзнее относиться к себе, и не стараться быть для других хорошим, нельзя быть хорошим для всех…

…Ведь потому и ты и я бредём по-чёрному… И нет ни сна тебе, ни мне желаний для твоих желаний.

…Что так не может быть, что мы пойдём в кино, и не будем знать заранее, чем кончится всё, что там увидим. А то, что знаешь, не будет радостью, ведь потому и радость есть, что всё не знаешь заранее.

Почти все, кто тогда говорил со мной, были убеждены, что они знают всё и их знание абсолютно. Особенно это относилось к их способности видеть будущее, «видеть судьбу», и убеждённости в том, что её невозможно изменить. На мои вопросы о деталях моего будущего был ответ: «Зачем? Изменить всё равно ничего не сможешь, лишь потеряешь интерес к жизни».

И это так, ты знаешь всё, ты знаешь эти строки, ты знаешь даже то, что нам не суждено, и этот сон, и этот страх, забытые давно слова… И ты не сможешь никогда увидеть в серой пыли ни рук, ни глаз моих, ни губ – они давно застыли. Они застыли навсегда, ты знаешь эти строки, и ты не будешь никогда мне…

Ты не поймёшь, не разберёшь, не зная даже просто, что это всё не так, как то дано для тех, кто лучше нас давно. Не будет ни погоста, не будет мельницы на нём, которая когда-то на крыльях нас своих несла на небо и обратно. Не будет никогда ни слов, ни сожалений, что не смогли мы уберечь ни наших чувств, ни наших встреч, ни наших побуждений. Но вот опять твои глаза. И вижу я опять глаза, которых я не знаю.

Разговоры происходили на улице, в электричке, в Гатчинском парке, в Павловском дворце в Гатчине, где тогда находился наш институт. В рабочее время я ходил, глядя внутрь себя, по второму этажу кухонного каре, чтобы быть подальше от моих коллег, и иногда записывал что-то. Мои коллеги считали, что я ищу решение какой-то задачи, и сочувствовали мне. Большая часть записей была сделана в рабочее время на третьем этаже башни Арсенального каре.

Никто из находившихся рядом со мною не подозревал о том, что именно я писал. Мне пришлось учиться жить в двух мирах, быстро переводить своё сознание из одного мира в другой.

Февраль.

И это так. И так дано, чтоб было так всегда. И ты не знаешь, что сказать, и как сказать не знаешь, что не был ты ещё женат, что не был и не знаешь, что это будет тяжело не знать и не запомнить всех тех, с кем был когда-то в днях, которые теперь не вспомнить, не вспомнить, не поднять, не оторвать, не видеть больше их, не слышать, не знать зачем, не знать когда всё это будет можно вновь узнать, опять встречать, опять увидеть и услышать, хоть что-нибудь, хоть как-нибудь.

И ничего нельзя запомнить из тех, что были на Земле. И ничего нельзя забрать у них, и ничего нельзя взять у них взамен, взаймы, на время, ничего нельзя взять, не получится, нужно жить только тем, что есть у тебя. Да и не жизнь это, лишь бледный отблеск жизни, слабый отсвет, жалкий намёк, воспоминание, сожаление о ней, горечь. И снова нужно возвращаться к своим заботам, и ничего не видишь больше ни в себе, ни в других, нигде, и только становится всё хуже, потому что хочется снова как-то изменить всё это, но невозможно думать об этом, невозможно верить, потому что верить можно только в то, что бывает хоть когда-нибудь или может быть когда-нибудь, но если никогда не было, и не может быть, то верить невозможно, и невозможно пытаться начинать что-то или продолжать, от этого становится только больнее.

Ничего не изменить, всё уже прошло, всё поздно, и ничего не нужно было делать, всё равно было бы так же, может быть, немного лучше, но не таким, что совсем хорошо, и не о чём не жалеешь, и ничего не хочешь изменить. И всё приходит снова, и снова начинается то, что было раньше, всё начинается сначала, и не видишь ничего, не понимаешь ничего и снова возвращаешься к тому, с чего начинал. Так не может быть, так не должно быть. Должно быть так, как говорила тебе когда-то. Так нужно было и делать, а не так, как получилось. Было бы лучше. Было бы.

У меня не было сомнений в искренности Валентины, я верил ей во всём. Несколько смущала уклончивость, нечёткость её ответов в случаях, когда её слова можно было проверить, например, когда я спрашивал, где находится такой-то человек, что будет завтра, но мне было как-то неловко спросить её об этом.

Я не задумывался о том, как и почему мог состояться этот контакт. Я полагал, что у меня просто открылись дремавшие до этого способности. Мне всё это было очень интересно.

У меня действительно была тётя по отцу, по имени Валентина. Я с ней никогда не встречался и знал по фотографиям и рассказам матери. Связи с ней уже давно не было, и я не знал, действительно ли она умерла 8 лет назад. Можно было в принципе узнать об этом, но очень скоро я почувствовал, что делать этого не стоит, любой ответ не добавит определённости. (Позже я узнал, что тётя в этот момент была жива).

Контакт не ограничивался дневными беседами, я был удивлён, когда она однажды сказала мне: «Ты измучил меня за ночь», – ав памяти об этом ничего не было. Встреч с Валентиной было на самом деле немного, но за это время принципиально изменилось моё сознание, моё ощущение жизни. Приходило ясное понимание того, что ничто не проходит бесследно, за всё нужно будет отвечать в невозвратном, и за пустую жизнь тоже.