Чтение онлайн

Хохотали в три глотки.

Когда Олежка переступил порог дома, там уж трапезовали. Клобук старательно жевал с полным ртом, а батяня пил принесенный гостем хмельной мед и радостно улыбался во все лицо. Перед ними стояли только что напеченные шанежки горкой, растопленное масло, квашеная капуста, сало с темными мясными полосками, огурцы, соленый лещ, грузди, моченые яблоки, морошка, хлеб и квас – щи, видно, уже съели. Морда у воеводы была раскрасневшаяся – тож, видно, не одна кружка внутрь влилась. Мать сидела в стороне, в каждую минуту готовая унесть-принесть чего надо.

– О-о! –

заорал отец. – Заходь, ратник!

Отрок с поклоном перекрестился на красный угол, осторожно присел рядом с Андреем и потянулся за пирогом. Батяня стукнул его по руке.

– Помолись, нехристь!

Мальчишка быстро прочитал шепотом «Очи всех на Тя, Господи, уповают…», взял шанежку, обмакнул ее в масло и принялся жевать, переводя взгляд с одного взрослого на другого. Кметь потрепал ему вихры и сказал, видимо, продолжая прерванный разговор:

– А нож метнул в анчихриста – дак тот до половины встрял!

Олежка чуть не подавился, кашлянул и быстро хлебнул квасу. И вовсе не с первого раза, и объяснения слушал, и не до половины…

– Дак в кого твердая рука?! – батяня аж привстал. – Я ж его с малых лет струмент приучил держать! И глаз дедов! Я ему коль накажу вдоль ствола пройтись, дак он ни на палец не отступит!

– Ага! – перебил его Клобук. – Только дай ему саблю в руки, так он, что тот черкес, ею рубит!

– Ну так! – кивнул отец. – С семи лет топор в руке! Кажен день аз-буки с утра до вечера! Вверх-вниз, вверх-вниз! Представляешь, какая силища в плечах и руках накопилась?! Я, даром что телом хилый, дак в пятнадцать лет на Масленицу, когда бились слобода на слободу, на лед выходил и ентим кулаком – оть, зри! – тут он показал свою колотушку, – агромадных взрослых мужиков валил. Веришь, нет?

– Отчего ж не верю? Когда кажен день тяжесть в руках, так и сила растет!

– Во! Давай ишшо по глотку!

Стукнулись кружками, отхлебнули, отец отерся, посмотрел на сына строго, затем отвернулся к воеводе:

– Но вот, стервец, он же не со смирением подходит, а кажный раз прю затеять норовит! Персты возденет, главу подымет, и давай с родителем спорить! А что Василий Великай потомкам пишет?

– Что? – изумился восхищающийся любой ученостью Клобук.

– «При старых молчать, премудрых слушать, старшим покоряться, с равными и младшими любовь иметь, без лукавства беседуя, а побольше разуметь, не свиреповать словом, не хулить в беседе, не смеяться много, стыдиться старших, глаза держать книзу, а душу ввысь, избегать суеты…» и как-то там ишшо…

– «Очам – управление, – продолжил Олежка, – языку – воздержание, уму – смирение, телу – подчинение, гневу – подавление, помыслам – чистоту, добрые делам – побуждение. Лишаемый – не мсти, ненавидимый – люби, гонимый – терпи, хулимый – молчи, умертви грех свой».

– Вот оно как! – ошалело произнес воевода.

Батяня, глядя на отпрыска, довольно крякнул, но сразу взял себя в руки.

– «Старшим – покоряться»! А он бунтует!

– А как же, – возразил наследник, – «уму – смирение, и гневу – подавление»? Енто уже тебе!

– Цыц! – хряпнул Иван по столешнице. – Мое слово – первое!

Сын опустил очи к долу, но потом вдруг выпалил:

– А вот в монастырь

уйду!

– Испужал! Да кто тебя при живых отце и матери туды возьмет?!

– Чернецом? Отрок читает и пишет что по-гречески, что по-славянски? Не возьмут?! Да завтра уйду!

– Коль воли от родителев хотца, тоды уж на Волгу аль за Каму!

– Тихо, тихо! – вскочил ратник. – Малый, охолонь! Ну и ты, Лександрыч, того, не ярись! Все одно он пока мал для дружины! А в завтра ни ты, ни я не заглянем! Давай выпьем! – и подлил хозяину избы.

Батяня тут же сделал несколько дюжих глотков, но кружку на место не поставил, а начал молча дном водить по столу. Наконец молвил:

– Давай, Андрюха, так. Пущай, коли тебе делать неча, науку ратную постигает, но не в ущерб работе. Есть заказ – трудится топором, нет заказа, скотина ухожена, накормлена, огород прополот – машет саблею. А уж решать, кем становиться и чему жисть посвящать, будет не раньше пятнадцати годов. Чичас мал пока, и я по нему панафиду стоять не тороплюсь.

– Да какая панафида! – поморщился гость. – Што про пятнадцать годов баешь – верно. А про панафиду – брось! Ворог у нас был – Мамай, так ему голову, как куренку, Тохтамыш свернул. Сей хан ярлык нашему князю дал? Дал. А Митрию Кстинычу с татарвой даже замиряться не надо. Тохтамыша не хаял, на Мамая биться не ходил. Этта пущай Димитрий Московский разбираитьси. На княжество наше нападать некому. Разве что разбойники лихие, мордва иль булгары – так затем и мы здеся! Наши стены прочныя, руки твердыя, сабли вострыя – держать оборону долго могём, а пока ее держим, так из Нижнего и помочь придет!

– А вот жонки сказывали, – оторвалась от шитья маманя, – что бродники из Волги дитя выловили, так у него заместо лица срамные части…

– Ну, и чаво? – скривился отец.

– И еще звезды сверху падали, а зимой на Москве вихрь кровли посрывал и дрань носил, аки сухой лист, а в небе стоял столп огнен и звезда копейным образом. Все это к лиху, бают…

– Тьфу, – древоделя стукнул в сердцах кружкой о стол. – Бабские россказни! Я не про то! Я штоб не сбежал он отсюдова куда на службу!

– Да куды он сбежит! – засмеялся Андрей. – Ему здеся хорошо! Моя правда, Олег?

– Угу, – буркнул плотницкий сын и полез за новой шанежкой.

– Мож, чаво ишшо принесть? – привстав, робко спросила маманя.

– Не надоть! – сказал Клобук. – И так наемшись от пуза. Месяц так не пировал!

– Так заведи хозяйку, – посоветовал отец.

– И правда! – тут же молвила маманя, услышав интересную тему.

– Есть одна на примете, – важно произнес воевода и откинулся спиной к стене. – Церкву закончим, поеду в Нижний свататься.

– Ух ты! – не выдержал Олежка. – И кто она?

– Дед Пихто! – нахмурился Клобук. – Мал ишшо такие вопросы задавать! Много будешь знать, скоро состаришься!

– Ну, а коли Мамай вернетси? – вдруг спросил батяня.

– Да сгинул, бают, Мамай, – и Андрюха отпил из кружки. – И что его страшиться, нас, вона, в два, а то и в три раза меньше стояло, и што?

– И што? – поддакнул старший Белый Лоб, а Евдокия подвинулась ближе.

– Да то! Гнали мы тово Мамая до берегов Ахтубы!