Чтение онлайн

Кроме того, Малик был неженат и, по понятиям жителей отдаленных деревень, являл собой мечту любой местной девицы. Все это в совокупности создавало ему ореол местного оракула, и в вечерние часы послушать Малика или полюбоваться на него к нашему домику в больших количествах стекались обоего пола жители деревни, что немало способствовало нашей общей бессоннице. Всем нам, конечно, нравилось слушать волнующие истории о жизни туарегов, но к полуночи, устав после тяжелого дня, чрезвычайно неприятно было просыпаться от имитируемых Маликом рева взбесившегося верблюда, улюлюканий кочевников и хрипов заарканенной

жертвы, сопровождаемых удивленными возгласами слушателей.

Жан-Мари Брезе был единственным, кого не волновали шумные вечеринки Малика. По ночам его беспокоило другое. В течение первых двух ночевок, после часа ночи, он без конца вылезал из хижины и подолгу вздыхал, вернувшись назад. На третью ночь Оливье посоветовал ему спать на улице, накинув москитную сетку на ветви баобаба, и тогда Жан-Мари признался нам в причине своих тревог.

– Эти отдаленные пронзительные крики... Вы не слышите их? – тихо спросил Брезе.

– Нет, – ответили мы оба. – И не очень-то хотелось – сейчас глубокая ночь.

– Понимаете... – Жан-Мари зажег свечу, поставил ее на пол и встал посреди комнаты, отбросив зловещую тень на грубо побеленную стену, с которой при вспышке света разбежался десяток ящериц-гекконов. – Сначала мне показалось, что это крики гигантской африканской дрофы, Ardeotis kori. И я удивился, потому что на этой долготе не водится kori. Но сейчас я думаю, что я идиот!

– Ну, это-то я всегда... – начал было Оливье, но Жан-Мари поспешил продолжить мысль:

– Я идиот, потому что это не Ardeotis kori! Это какой-то другой вид крупной птицы, а я даже не знаю какой! Я бывал в Африке, и не раз, я здешний орнитарий знаю как свои пять пальцев, но таких звуков я не слышал никогда!

– Что случилось, Жан-Мари? – Из-за двери в соседнюю комнату высунулась заспанная Амани, завернутая в простыню.

– Заходите, Амани, простите, что разбудили. – Я встал и придвинул ей табуретку, единственную в нашей комнате. – Жан-Мари рассказывает про птичье царство.

– А вы, мадемуазель Амани, – обратился к ней Брезе, – вы слышите по ночам крики какой-то крупной птицы? Они доносятся откуда-то издалека. Вот буквально минут десять назад?

– Да, слышу, каждую ночь, когда стихает деревня. А что с ними?

– Вы знаете, что это за птица?

– Знаю.

Мы с Оливье переглянулись и с издевкой уставились на Жана-Мари. В наших глазах он за секунду был развенчан как великий орнитолог, да и сам смешался.

– Какая же? – спросил он более чем озадаченно.

– Это священная птица Балако.

Наступило неловкое молчание. Мы с Оливье переводили взгляд с одного африканиста на другого.

Мы все, конечно, читали о легендах догонов и знали, что такое Балако. Птицы с длинными ногами, которые прилетели с любимой догонами звезды Сириус на Землю и в период скитаний этого племени по саванне указали им место новой родины. С тех пор жители этих мест окружали птицу Балако исключительным почитанием. В ее честь изготавливались ритуальные маски, и носящие их молодые жрецы олубару подражали ее движениям, передвигаясь на высоченных ходулях. Эти ходули мы видели в деревне Номбори в самый первый день – местные подростки учились

на них ходить, под общий хохот поминутно сваливаясь в кусты. Но вот наблюдать саму мифическую птицу Балако не удавалось еще никому.

– Что за ерунда, Амани, – наконец очнулся Брезе. – Никакой птицы Балако не существует в природе. Эта легенда – банальные воспоминания о цаплях, которых догоны почитали на берегах Нигера и которые символизируют для них живительную воду. Вам ли об этом не знать?

– Я знаю, – кротко ответила наша спутница. – Но вы спросили, что это за крики, и я знаю только, что так кричит птица Балако, больше мне ничего не известно.

– Но вы сами-то верите в ее существование? – спросил я, крепко подозревая, что Амани Коро находится в полусонном состоянии.

– Ну, ведь мы же только что слышали ее, – пожала плечами Амани. – А дать какое-либо другое объяснение мы не в состоянии, не правда ли, Жан-Мари?

Профессор стукнул кулаком о стену, потому что никакой другой твердой поверхности в нашей комнате не было.

– Не в состоянии! – воскликнул он, обычно невозмутимый как скала. – Не в состоянии! Я не могу выйти из дома – ночью запрещено! А тут нам каждый день вешают на уши лапшу! Утром этот несчастный Малик начал мне рассказывать, что один догон на его глазах превратился в гиену... Вчера вечером ко мне подбежал какой-то малец и на ломаном французском начал орать мне в лицо, что у меня глаза красные от крови. Сегодня эта злосчастная птица...

– От крови? Почему ты мне не сказал? – всполошился Оливье Лабесс. – Где это было?

– Превратился в гиену? – удивился я.

– Это неважно, – отмахнулся Жан-Мари. – Они постоянно оказывают на нас психологическое давление – вот что они делают! За нами по пятам бродит мужчина с ружьем и думает, что я не вижу его черной физиономии, торчащей из-за камня. О, простите, мадемуазель Коро...

Он замолчал и уставился в свечку, догоравшую на полу.

– Просто меня бесят загадки, которые невозможно разгадать из-за людской тупости и косности. Если на свете существует птица, значит, у нее есть гнездо, следы, она откладывает яйца и теряет перья. Ничего этого птица Балако предпочитает не делать, она только издает посреди ночи два-три раза гулкие звуки, и на этом ее жизнедеятельность завершается... Так не бывает, друзья мои! И вот что я скажу вам: я найду источник этих звуков. Найду эту припадочную птицу Балако, чего бы мне это ни стоило!

Амани вздохнула и встала с табуретки. Свечка на полу в последний раз вспыхнула, осветив наши нахмуренные лица, и потухла.

На следующий день, отправив обоих профессоров на поиски мифических птиц Балако («Мне, чур, крылышко», – напутствовал я их на прощание), мы с Амани рьяно взялись за наскальные рисунки. В верхней части деревни, где стоял огороженный высоким каменным забором из наваленных булыжников дом главного жреца – хогона – и размещался земляной холмик главного деревенского капища, мы обнаружили пещеру, вымытую водой в породе так, что пространство ее сужалось в направлении снизу вверх. Над головой оставалась небольшая щель, через которую проникал дневной свет, а наклонные стены были испещрены крупными знаками, нарисованными натуральными красками преимущественно темно-красного и коричневого цветов.