Чтение онлайн

– Она нашла безошибочный для такой женщины ход! Он обеспечивает изысканность в работе, позволяет законно, хотя и тайно, ненавидеть своего клиента и не обращать особого внимания на полученные деньги, ибо последние зарабатываются не трудом, а удовольствием. Что вы можете предложить?

Молодые люди деликатно промолчали, с удвоенным интересом обратив взгляды на Джанет, сидевшую на диване в чем-то наподобие мужской пижамы из синего бархата так, чтобы всем были видны ее узкие холеные ступни с высоким балетным подъемом.

– Представьте, она воображает себя кокоткой!

Разумеется,

Хаскем утрировал, но Джанет действительно подогревало знакомое каждому молодому адвокату в первое время работы ощущение некой продажности. Но в ней оно порождало не скованность и неловкость, а иллюзию полностью развязанных рук – ум не бился в тисках морали, даже морали юридической, которая на самом деле несколько шире общепринятой, а давал возможность свободно находить внезапные и неожиданные решения. Кроме того, ощущение продажности порой приятно щекотало нервы…

Вскоре Джанет стала выигрывать и более крупные дела.

Но чем больших успехов достигала она на профессиональном поприще, тем хуже становились ее отношения с Хью. Видеть успехи Джанет было для него настоящей пыткой, а потому их близость становилась все более редкой и все более извращенной. Они оба словно жили в каком-то стеклянном замке своих представлений друг о друге, опасаясь и не желая выйти из него в реальный мир. Джанет уже не раз ловила на себе недвусмысленные взгляды совершенно посторонних людей: конюхов на конюшнях, случайных таксистов… Приходя домой, она отчаянно пыталась смыть с себя липкую грязь этих взглядов, но не могла убрать с лица странную смесь пресыщенности и неудовлетворенности.

Как-то в начале марта Джанет отказалась участвовать в процессе под предлогом болезни и под навесом свинцовых сумерек одна поехала в давно задуманное путешествие: она отправилась по небольшим монастырям, которых множество сохранилось в окрестностях Оксфорда. Маленькие, иногда откровенно жалкие рядом с великолепием позднейших дворцов и замков, они умиляли Джанет своей живучестью: августинский в Дорчестере, цистерианский в Бруэрне, бенедиктинский в Милтоне – все они говорили о том, что следование себе побеждает и спасает, что бы ни происходило вокруг. Джанет вернулась, промокшая с ног до головы, но размягченная и нежная. Хаскем был дома. Встав перед затопленным камином, Джанет принялась отжимать волосы, отчего на медном листе образовалась целая лужа.

– Золушка, – закурив сигару, процедил Хаскем, оглядывая ее взором ценителя. – Но где же грязные лохмотья для полноты картины?

– Пожалуйста, – равнодушно ответила Джанет и, ни на секунду не задумавшись, рванула на груди дорогое платье от Эшли, а потом и белье. Полосы ткани эффектно повисли, обнажив плечи, вспыхивающие красным золотом в отблесках каминного пламени, и груди, так и оставшиеся маленькими, как у девушки-подростка.

– Восхитительно. – Хаскем подошел к ней, и Джанет впервые за долгие месяцы увидела на его лице выражение жадной нежности.

– Я так устала, – неожиданно вырвалось у Джанет, и она обвисла в его руках.

На этот раз Хаскем брал ее мучительно долго, запретив ей даже шевелиться. Покорной служанкой она должна

была лежать, заглушая в себе все плотские радости, не реагируя ни на какие игры мужчины и лишь восторженными глазами смотреть на недосягаемое для нее орудие наслаждения. И только через несколько часов, доведя себя и ее до полуобморочного состояния, Хаскем прекратил пытку.

– Теперь ты сама. Впрочем, подожди. Сегодня ты была неправдоподобно мраморна, и я хочу отблагодарить тебя. – Хаскем поднялся с постели. – Помнишь, ты говорила, что тебя интересует музыка семидесятых?

– Да, – как из тумана отозвалась Джанет, в последнее время все чаще и чаще начинавшая думать о своем настоящем отце – по мере того как находила в себе непонятную и болезненную раздвоенность, которой не страдал никто в ее полнокровной семье.

– В таком случае ты оценишь эту пластинку. Их сохранилось всего несколько экземпляров, насколько мне известно. В свое время по неведомым мне причинам было предпринято чуть ли не уничтожение тиража, какая-то темная история… Разумеется, моя пластинка застрахована и перенесена на лазер. Вот, слушай. – Он поставил диск. – А теперь давай и, если сможешь, уложись в песню. Ну, нежнее…

Полуприкрыв глаза, чтобы словно сквозь дымку видеть обнаженного Хаскема, вставшего над ее головой, Джанет стала медленно прогибать поясницу – под протяжную грустную мелодию вступления, вызвавшую перед ее глазами вид струящейся по дну оврага воды.

Где белые дали, источник текущий… – запел хрипловатый мужской голос.

Ее тело вытянулось в струну, стремясь к чему-то неведомому, обещанному…

В ушах неотвязно журчишь ты, журчишь тыНа юге, где белые дали и горы…Прости, что не видим,Мани нас, мани нас…

Джанет, прикусив до крови губу, окаменев, ждала последнего мига, не торопя его уже ничем. И он наступил…

Она с трудом приходила в себя, чувствуя себя так, будто только что совершила чудовищное преступление – она предавалась любви с собственным отцом, чей голос невозможно было не узнать с первых же пропетых слов! Но магия голоса и музыки была настолько сильна, и зов крови, этой клокочущей, ни с чем не смиряющейся, черной отцовской крови был настолько непреодолим, что Джанет отдалась им – и получила наслаждение…

Хаскем склонил голову к ее ногам.

– Оставь меня, – прохрипела Джанет. – Оставь хотя бы сейчас. Это мой отец.

С этого дня Джанет как человек, случайно нашедший заросшую тропинку в чаще леса и неожиданно обнаруживший, что она ведет не в завалы бурелома, а к чистому лесному озеру, стала возвращаться к себе самой по той тропинке, которую приоткрыл ей отцовский голос. Как только оставалась одна, девушка брала плоскую коробочку диска, от которой по ее рукам шло загадочное тепло, воскрешающее в памяти тела жар от старинного испанского кольца, давно валявшегося в одной из многочисленных шкатулок – и в сотый раз слушала, слушала простые слова: