Урод
Шрифт:
– Здравствуй, Ваня.
Отелков, не глядя, сунул Вадиму руку и, мучительно выдавливая улыбку, сказал:
– Слыхал. Тебя можно поздравить?
– Кажется, – пожимая плечами, ответил Хицкалов и, вынув портсигар, предложил Ивану Алексеевичу папиросу. Они закурили и уже больше не сказали друг другу ни слова. Вадим, чтобы скрыть радость, нарочито хмурился, морщил лоб, кусал губы. Иван Алексеевич думал, что сейчас самый подходящий момент занять у Вадима пятерку: если у него есть, наверняка не откажет.
На площадку выкатился из коридора
– Пошли!… Писал текст для песни. Двадцать раз переделывал, наконец-то пошли!…
Сообщение Саши никого не обрадовало, но это его не смутило. Он схватил за рукав Гудериана-Акиншииа, отвел в угол и стал читать ему свои стихи. Сценарист слушал рассеянно и все пытался вырваться. Но Саша своим животом опять загонял тощего сценариста в угол.
Громко беседуя, ввалилась компания молодых артистов. Один из них сообщил, что последнюю работу грозного режиссера Гостилицына положили на полку. Директор с начальником сценарного отдела умоляют Гостилицына переделать, а он наотрез отказывается. Другой артист в связи с этим событием высказал ряд пространных и непонятных умозаключений. Третий рассказал два свежих анекдота.
«Клоб» заполнялся. На площадке становилось тесно и шумно. Теперь говорили все, даже те, кто вообще ничего не знал. Но «Аглицкий клоб» тем и отличался, что здесь можно было ничего не знать, зато все, что хочешь, сказать.
Словесная трескотня действовала на нервы Ивана Алексеевича угнетающе. Он отлично видел, что все здесь в основном бездельники, совершенно ненужные искусству люди. И он должен был терпеть их, толкаться тут и вместе с ними тонуть… Трясина все глубже и глубже засасывала Отелкова, и он не питал никакой надежды вырваться из нее, да и не знал, куда вырываться.
Все они давно опротивели ему до тошноты. И просить в долг денег здесь, на площадке, в этой толпе, уже не хотелось. Да и у кого просить?
При выходе на улицу Отелкова облапил Васенька Шляпоберский. Был он неестественно красен, неестественно возбужден, и от него пахло лимоном.
– Отёлло, дружище, я ж тебя ищу весь день. Во как нужен! – Васенька чиркнул пальцем по горлу, что означало, как ему нужен Отелков. – Где ты шляешься? Я весь город обегал, даже шапка взмокла. Два раза домой к тебе ездил!
– Неужели два? – усомнился Иван Алексеевич.
– Ну не два, а один раз точно, – заверил Васенька. – Да вот мы с ним… – проговорил он, указывая на бледного, тщедушного паренька в коричневом берете с хвостиком. – Знакомьтесь. Денис Сроков, очень талантливый писатель.
Иван Алексеевич пожал руку очень талантливому писателю и честно признался, что даже не слыхал такой фамилии.
– Ты не знаешь Срокова! – возмущенно воскликнул Шляпоберский. – Не может быть! Ты просто забыл. Его же все знают. Везде знают. Даже за границей знают. Денис, тебя на какой язык перевели? На английский?
– На польский, – . смущенно
. – Ух ты, талантище! Толстой! Люблю тебя и сам не знаю как! Помнишь, Дениска, как мы с тобой поступали в театральную студию в драмкомедию? Слышь, мы с ним пятнадцать лет назад поступали в театральную студию. Меня приняли, а он не прошел по конкурсу. Тогда Дениска плюнул на театр и стал писать. Так было, Денис? Сказал ты; «Начхать мне на театр, стану писать»?
– Кажется, сказал… впрочем, не помню, – пробор, мотал очень талантливый писатель.
Он не знал, куда деваться от стыда. Лицо сморщилось, а глаза с такой тоской смотрели на Васеньку, словно говорили: «Когда же ты меня наконец кончишь срамить!» Но не таков был Васенька Шляпоберский, чтоб так быстро отвязаться от своей приятной жертвы.
– Ты думаешь, он только рассказы пишет? Он еще и драмодел. Написал гениальную пьесу. Как она называется, Денис?
Денис сообщил, как называется его пьеса.
– А в каких театрах идет?
Денис перечислил и театры, в которых идет его гениальная пьеса. Иван Алексеевич краем уха слышал об этом спектакле самые разноречивые отзывы. Но он промолчал, уже с любопытством посмотрел на писателя и отметил, что для своего ремесла тот выглядит слишком мелковато. Зато глаза поразили Отелкова. От них, казалось, исходил свет, мягкий, чистый, теплый, и освещал болезненное, невыразительное лицо. У Ивана Алексеевича на секунду мелькнула мыслишка: «Если у писателя попросить в долг даже десятку, наверняка не откажет. Такие глаза не умеют отказывать».
Васенька Шляпоберский продолжал расхваливать, и расхваливал так, словно ему надо было продать писателя, продать немедленно и подороже. Денис Сроков все больше и больше мрачнел и наконец резко оборвал Шляпоберского:
– Хватит! Давай о деле.
– Ах ты, черт возьми, совсем забыл о главном. – Васенька взмахнул руками. – Это и тебя касается, Отёлло. Денис сдал новый сценарий о полете наших космонавтов на Луну.
– На Марс, – поправил его Денис.
– В общем, на Марс, на Венеру и прочее. Сценарий привят. И ты знаешь, кто будет делать? Сам Гостилицын.
– А я тут при чем? – равнодушно спросил Отелков.
– Как – при чем?! От тебя теперь все зависит! Иван Алексеевич удивленно смотрел в рот Васеньке.
Но тут на помощь Шляпоберскому, который тащился к главному длинными окольными путями, поспешил сам писатель и прямо спросил Отелкова:
– Говорят, у вас есть собака Урод. Она действительно урод или просто так называется?
Но Васенька не дал ответить Отелкову.
– И называется так, и по своей комплекции сущий урод. В общем, фотогеничнейшая образина. Пальчики оближешь, – заверил Васенька и для чего-то подмигнул.