Шрифт:
Скит невелик. Огорожен частоколом крепким и высоким – что для города. И стоит на крутом берегу Клязьмы. Вековая дубовая роща скрывает святой место от непочтения любопытных. За нею – поля, за ними – небольшое село. Иноки возделывают землю сами, редко прибегают к помощи крестьян. А этим летом и вообще на селе не показываются – отец Егорий не то чтобы запретил, а только как взглянет он стальными очами – вмиг затрепещешь, понимая, что неугодно. Иноков – дюжина. Все – немолодых лет, постриг приняли, устав от ратных дел в княжеских дружинах: нелегко на совести кровь носить – особенно междоусобную!…
Иноком жить легче: даже за самое малое усердие в молитве Господь покой душевный ниспосылает, тихую радость. Любят они друг друга, как братья, почитают и любят твердого сурового, как сталь, отца Егория. А еще пуще любят – юного Михаила. Словно солнцем озаряется мрачноватый скит от одной улыбки этого красавца-богатыря. Всегда приветлив, скромен, всегда готов к трудам, и к незлобивой шутке, и к молитвам… Даже отец Егорий смягчается взглядом на него!…
Михаил появился в обители недавно: прошлым летом усталый путник свалился у самых ворот, не имея сил даже постучать. Отец Егорий тотчас распорядился накормить юношу, свою келью уступил – для отдыха, всю ночь простоял на коленях, молясь о здравии измученного дорогой гостя. Наутро, восковой от бледности, но просветленный ночным бдением, вошел:
– Чей ты, отрок?
Юноша положил поклон, нескладно перекрестился:
– С Кузнецкой слободы болярина Кучка Степана Ивановича. Отца Василием кличут…
– Далеко… – проницательные глаза священника так и впились в светлое, обрамленное ореолом чистого золота кудрей, красивое лицо гостя. – И всё пешим?
Юноша потупился:
– Убег я…
Отец Егорий спокойно ждал продолжения.
– Мочи жить с ним нету!… Старшого брата извел медведями, за мной уж черед подходил…
– И у нас по лесам звери водятся, – уклончиво пробормотал игумен.
– Так не то беда! – воскликнул юноша. – Болярин их повеляет ловить, в клети запирает… А на праздники – даже святые! – молодцев избирает… и посреди боярского двора – борись до смерти! – ясного полуденного неба глаза юноши пылали негодованием.
– Брата медведь заборол?… – переспросил отец Егорий, и стальные глаза его сверкнули на миг воински. – Не уважает Господа боярин-та…
– Да он не токмо медведями людей живота лишает! – вспылил юный гость. – Жесток зело и подл, яко пес!
Священник погрозил на нечестивые слова:
– Ну-у, сыне, Господь и наказует его по грехам – не сомневайся!… Да что ж мне с тобою-то делать?…
Юноша опустился на колени:
– Приими в обитель, батюшко! Тоска смертная… Иноком стать хочу!…
Отец Егорий задумался глубоко.
– Некуда идти мне отсюдова… – взмолился гость.
– Как звать-то?
– Славич.
– Ладно, поживи у нас… – вздохнул наконец игумен. – Токмо пострига пока не проси – испытай себя, сынок!… Молодости в миру завсегда слаще…
– На земи русской – одно горе, беды, усобицы!… Чего не увидал я в миру?!
Отец Егорий строго покачал головой:
– Терпение, сынок. Торопливость-та больно бесы любят!…
Отцвела золотом и багрянцем осень. Белой птицей
Раннее утро середины июня 1998 года. Мерно покачивается на стыках рельсов электричка. За окнами – трогательно умытый утренней росой пейзаж с проносящимися перелесками, кривобокими домиками и рядом – шикарными виллами “новых русских”, с отблесками чистого стекла речушек. Пассажиров немного – на удивление для раннего субботнего утра: ведь самое дачное время!… В уголку на жесткой деревянной скамье молодая пара в потрепанной спортивной одежде, из двух рюкзаков, стоящих у ног, торчат рыболовные снасти. Парень невысок, но крепок – та самая косая сажень в плечах! – некрасивое, но очень живое, с удивительно глубокими глазами какой-то волчьей формы и цвета неба в тучах, лицо его блаженно полуобернуто к приоткрытому окну. Косые рыжие лучи запутались золотыми нитями в неровной челке. Сидящая рядом девушка легко примостилась щекой на его широком плече, точно бабочка на вековом стволе дуба. Она дремлет. Ветерок отдувает орехового оттенка кудрявящиеся пряди от милого, почти идеального в своих чертах лица. Ее спутник изо всех сил старается не пошевельнуться, почти не дышит, боясь спугнуть случайно и впервые возникшее меж ними это ощущение доверия, покоя и светлой нежности.
Из динамика на изрисованной похабными надписями стене раздается шипение, фырканье, потом недовольное: “Дверь-закрь… Следущ… станц… Омутище!”
Парень с сожалением косится на девушку, только раскрывает рот…
– Я слышала, Слав! В Леоново выходим, – милое лицо ее на глазах оживает, словно сброшена вуаль утренней дремоты.
– Та-ань… – растерянно тянет парень.
Через несколько минут они спрыгнули на сырую пустынную платформу. Парень помог девушке надеть на плечи лямки рюкзака, забросил за спину свой:
– Ну? И ты думаешь, я знаю, куда идти?!
– А зачем? Вот дорога!
– Но… – и, поняв, что возражения бесполезны, решительно зашагал за нею.
Дорога оказалась разъезженной, но вокруг царствовало запустение – впрочем, довольно характерное для бедной голодной вымирающей России конца ХХ века.
Лес встретил путников прохладой, подозрительным молчанием.
– Ох и злющие здесь комары! – Таня звонко шлепнула себя по щеке. – И гляди, громадины какие!
– Да-а, я этаких, пожалуй, и не встречал…
Даже на ладони, полумертвый, лесной кровопийца выглядел внушительно: в сантиметр почти длиной мощное тело, длинные ноги, широкие отливающие радугой крылья…
– Значит, река близко, – решила девушка. – Кажется, я даже запах чую!…
Парень покрутил головой:
– Не думаю. Взгляни: дорога-то на подъем идет, а к реке спуск должен быть.
– Так, может, она за холмом?
Целое облако сородичей убитого комара с мстительным визгом налетело на людей. Девушка замахала руками, отчаянно отбиваясь.