Чтение онлайн

Осенняя ночка темна.

Темней этой ночи, встаёт из тумана Видением мрачным тюрьма...

Кругом часовые шагают лениво,

В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздаётся протяжно, тоскливо:

« Слу... шай !.. Слу... шай!..»

Этот номер был беспроигрышным, принимался всей аудиторией - и стар и млад, и бедняк, и бывший зажиточный крестьянин сочувствовали узнику, пытаю­щемуся бежать из тюрьмы:

Здесь

штык или пуля, там– воля святая!

Эх, тёмная ночь, выручай!

Будь хоть одна ты защитницей нашей!

«Слу... шай!.. Слу... шай!..»

На Пашу особенное впечатление производили эти два последних слова, кото­рые часовые протяжно поют в ночи, призывая друг друга вслушиваться в тумане в подозрительные шорохи. Сердце её проваливалось в пустоту, она хватала за руку Маню и чувствовала, как её руки сотрясает дрожь...

Сельские тётки не переставая обсуждали «троицу»: «Стуков-то, красавец пи­саный!» - «Да, но Ванюшка - интереснай! В ём стать мужская, сила внутрях. Взгляд - чисто у орла!» О Троепольском предпочитали не говорить, потому что ничем особенным не выделялся: худенький, глаза спрятаны глубоко, тихий, не­приметный. Кто мог думать тогда, что Гаврюша станет известным на всю стра­ну человеком?

Уже во второе посещение сельской читальни подругами Ваня Марчуков под­бежал к Паше. Меж длинными уголками воротника серой рубашки был подвязан галстук в широкую полоску, отутюженные широкие тёмно-серые брюки закрыва­ли лёгкие брезентовые туфли. Можно было подумать, что это городской франт.

– Здравствуйте! Вы - наша новая «докторица»? Слышал, что девчата Ваш го­лос хвалят! Идите к нам, будем выступать вчетвером, женский голос нам ой как нужен!

Он смотрел на неё, улыбался белозубой улыбкой, от этого тугие складки от носа с лёгкой горбинкой пробегали по щекам. Его светлые глаза смеялись, и в нём сквозила самоуверенность человека, которому никто ни в чём не отказывал. Впрочем, на самом деле, это так и было. Может, он такой же, как тот «деклама­тор» из Воронежа, что выступал на агитках? Молодой мужчина, всё же намного старше Паши, а с такими ухо надо держать востро!

Паша смутилась, не зная, что сказать, пожала плечами:

– Посмотрим!

– А чё смотреть? У нас никто не обидит!

– Она сама кого хошь обидит!
– вдруг заговорила Маня, и Паша с удивлением воззрилась на подругу. Та приняла боевую стойку, и Иван рассмеялся.

– Кажется, не так уж и тиха наша «украинская ночь»! И правильно! Но петь, девчонки, мы будем, да ещё как петь!

И Паша сразу почему-то поверила, что зовут её от чистого сердца.

* * *

В Алешках, как и во многих российских сёлах, центр приходился на то место, где была церковь. Её почему-то не закрыли, как это произошло в более круп­ных деревнях, возможно, выполнили план, возможно, оказался ловким местный поп. Здесь по религиозным праздникам толпился народ из других деревень. Чуть поодаль работал сельский магазин, ещё дальше - больница и клуб. Последний был призван перетягивать к себе молодёжь, спасать молодые души от «опиумно­го угара религии».

Для Паши вся её жизнь сосредоточилась теперь в этом треугольнике:

больни­ца - магазин - клуб. У неё в комнате стоял примус, в углу лежал мешок картошки, которую выделяли сотрудникам больницы бесплатно, а за хлебом и солью она ходила в магазин. В небольшом сельпо едва могли развернуться четыре человека, поэтому остальные обычно ожидали на улице.

Пришли первые осенние холода, и Паша куталась в своё лёгкое пальтишко, отворачивая лицо от ветра. Возле дверей сельмага она ещё издали приметила ша­почку с помпоном и длинный полосатый шарф. Не может быть! Неужели? Боясь ошибиться, она крикнула: «Зинуля!» Та повернула голову и, приняв Пашу за од­носельчанку, равнодушно ковыряла носком сапожка тронутую льдом землю. Но вот глаза её расширились, и она завопила, напугав стаю ворон: «Пашу.ня!»

Подруги обнялись и долго не могли прийти в себя. Шутка ли! Они не виделись четыре года, а для них это была целая вечность! За это время Зина успела окон­чить два курса института молочной промышленности в Пушкине и стала вполне городской девицей. Отпуск она была вынуждена взять, потому что заболела мама, а иначе вряд ли они смогли бы увидеться до следующего лета. Зина потащила Пашу к себе. Оказывается, её родители жили в самом крайнем доме, рядом с боль­ницей, как раз там, где начиналась улица. Паша вспомнила, что записывала на вызов главврача Старкова к Марчуковым.

– Пойдём, я познакомлю тебя со своим семейством!

– Зин, как-то неудобно, у тебя мама.

– Ей уже лучше. У неё сильно поднялось давление, она потеряла сознание. Всех перепугала. Ты ж у нас «докторица»! Вот и посмотришь.

Они направились к зелёным воротам с калиткой. Три окна пятистенки выходи­ли на палисадник с оголившимися ветками вишнёвых деревьев.

– Зинуля, а где сейчас твой брат лётчик? Ты, я смотрю, не расстаёшься с его подарком.

– Жорка на дальнем Востоке. Окончил училище, поехал вслед за старшим бра­том, Николаем. Уже летает в боевом полку. Отец не пускал, так братец сбежал.

Они прошли в калитку и попали в чисто прибранный дворик. Здесь у телеги со снятым колесом возился Ваня Марчуков. Он распрямился, тряхнул непокрытой го­ловой и так, расставив испачканные руки, стоял, улыбаясь и оглядывая подружек:

– Ого! Какие к нам гости! Сама «докторица» пожаловала!

Паша покраснела. Она не ожидала увидеть здесь Ивана: Марчуковых в Алеш­ках хоть пруд пруди.

– Это Паша Киселёва. И нечего пялиться, братишка. Ставь своё колесо туда, где было!

Они прошли через сенцы и кухню с русской печью в светлую горницу. Здесь стояли длинные лавки вдоль окошек, стол, накрытый светлой скатертью. В углу, со свисающим по краям рушником, - иконы с зажжённой лампадой. Из соседней комнаты доносился стук швейной машинки: Паша знала, что старший Марчуков лучший портной во всей округе и шил на заказ не только костюмы, но и зимнюю одежду.

В большом, по сельским меркам, доме была ещё и спальня. Зина приоткрыла в неё дверь и спросила негромко:

– Мамочка, может, что надо?

В это время в горницу вошёл сам хозяин - среднего роста, седой, сутулый, на кончике носа очки в тонкой оправе. Карие глаза (как у Зинули!) живо глянули на гостью.

– Папа, это моя подруга, Паша Киселёва. Вместе учились в Борисоглебске, сейчас работает в нашей больнице.

– Пётр Агеевич!
– с лёгкой хрипотцой в голосе представился глава семейства.
– Милости просим отобедать с нами!