Умственные эпидемии, Реньяр Поль

Умственные эпидемии

на обложку

Реньяр Поль

Шрифт:

ЛокомотивСолнце скрылось. ПоселянеВозвращаются с работ,Тихо с гор к родной полянеСтадо мирное бредет.Дилижанс промчался шибко…Небо ясно, воздух чист,Не колыхнет веткой гибкой,Не дрогнет на ветке лист.Вдалеке в огнях сверкаетДымный город… Близок сон:Вся природа понижаетГолос дня на целый тон."Оно" весь шар земной мгновенно облетит."Оно" закатится, наверно, в океане.Но сзади ряд огней, краснеющих в

тумане.Про кровь, про жертвы говорит.Кто ж то «оно», что грозно, без пощады,Крушит все на пути?Что смело, как прогресс,Уничтожает все, все встречные преграды?То — он, локомотив! Перл мысли! Перл чудес!Он должен вдребезги б разбиться, несомненно…Когда сдержать его не смог бы человек,Никто б не в силах был сдержать во всей вселеннойЕго безумный бег!Ему все груди гор покорно открываютГлубь тайных недр, глубь сердца своего;Ему все лучшие селенья уступаютСвои луга и нивы; для негоДолины тихие сверкают все огнями:С ним глушь пустынь полна столичной суеты;Под ним над безднами и гордыми рекамиВзлетают гордые мосты!Он рушит все. Прошел как вихрь. И где жеГраницы царств? Для всех нас есть леса,Есть горы, для него — везде и рельсы те же,И те же небеса!Он удлинил нам пух от люльки до кладбища;Он увеличил нам количество часов,Он жизнь внес в самые пустынные жилища,Сбил версты в несколько шагов.Локомотив всех больше защищаетСтрану в дни войн: он свежих, полных сил,Одетых заново, солдат родных бросаетНа землю чуждую, к врагам их, в самый пылКровавых битв… И как он гордо мчитсяПотом назад с толпой героев и вождей!Как будто доблестью и славой их гордится,Как будто пульс в те дни в нем бьется горячей!Весь этот механизм, ничтожный винт в которомЕсть плод усидчивых мучительных работ,Наглядно говорит, что мир, согласным хором,С прогрессом об руку, все движется вперед.Он — это общность дум, плод общей цели — знанье!Стихийной силы мощь, которую сдержалУм мощью мышц своих,Господних уст дыханье, —Одушевившее безжизненный металл.

3. не смог долго выносить эту усиленную деятельность. Его горделивые идеи стали сопровождаться бешеным бредом. В один прекрасный день он принялся петь во все горло. Ночью он продолжал делать то же самое, на следующий день у него пропал голос, его глаза дико блуждали, дыхание стало затрудненным, и изо рта появился дурной запах. Он умер в тот же вечер.

Но возвратимся к "Мадополисскому Жнецу" и к его редакторам. В то время, когда 3. основывал газету, в Шарантоне находился молодой инженер, преследуемый манией величия и поступавший в лечебницу уже третий раз. Он мало интересовался литературным движением, происходившим вокруг него, и целыми днями писал письма императору, императрице, Дебароллю и своим родным.

Я приведу некоторые из них, чтоб читатель мог себе представить, с каким больным мы имеем дело.

"Г-ну Дебароллю. Придите взглянуть на мою руку, пока она еще вся покрыта пузырями и мозолями, образовавшимися от кирки и лопаты". — "Дорогой брат, не мог бы ты охранять собственной персоной Вандомскую колонну". — "Дорогая сестра, хорошо было бы, если бы ты могла защитить собственной особой и телом колонну Бастилии? Возьми с собой обруч, хотя бы от кринолина, и обрати внимание на форму решетки". — "Дорогая племянница, восстанови согласие между теткой и дядей", и т. п.

Однажды главный редактор «Жнеца» обратился к нему с просьбою принять участие в его газете. Его самолюбие было польщено этим предложением. Он немедленно принялся за работу и принес свою первую статью, начинавшуюся

следующим образом:

"Что это такое?

Газета Шарантонской лечебницы предназначается для приема гноя из наших ран?

Будем же выпускать гной.

Когда человеку захотелось жить в лазоревом небе (по крайней мере, после смерти), то он придумал веревки, чтобы связать небо с землей. Нечто подобное наблюдается в нравах страуса. Так делают, делают, делают Марионетки всегда. Так, делают, делают, делают. Покружатся, не все переделают. И скроются вновь без следа.

Мы скажем вам, милостивые государи и государыни, что для некоторых разумных сумасшедших (fous sense) другие сумасшедшие с цензами (censes fous) придумали создать цензуру. Когда хотят приготовить заячье рагу, то берут для этого зайца? Вот еще, возьмите шкуру зайца, срежьте с нее шерсть, сообщающую ей слишком яркий животный или местный оттенок, дайте это переработать литературных дел мастеру, который уничтожил бы орфографические ошибки, и вы получите "Совершенную Газету"… Вот почему я приношу вашим ножницам все выше и ниже писанное. Но, кстати, чьим ножницам? Как вас зовут, милостивый государь, вооруженный ножницами? Меня же зовут Мик-Мак".

Эта статья была единогласно признана слишком бессвязной и на этом основании отвергнута.

Наш автор, тем не менее, не отчаялся — не удалась проза, он принялся за стихи:

J'aime le feu de la FougereNe durant pas, mais petillantLa fume est acre de gout,Mais des cendres de: la Fou j'erreOn peut tirer en s'amusantDeux sous d'un sel qui lave toutDe soude, un sel qui lave tout! Mie-Mac.

И новый отказ — редакционный комитет, по-видимому, недолюбливал острот. Тогда инженер рассердился и написал своим товарищам:

"Научитесь читать вашего Мик-Мака! Я вам предлагаю свое сотрудничество, за которое расплачусь с вами пинками, если мне придет такая охота".

Это раздражение длилось некоторое время. Больной, забыв о литературе, только и бредил о том, чтобы спасти Францию от больших опасностей, о которых, по его мнению, никто, кроме него, не имеет надлежащего понятия.

Он завязывал себе глаза, чтоб не видеть редакторов газеты, с которыми ему, тем не менее, приходилось вместе жить. Но нет такого гнева, который бы рано или поздно не смягчался. Однажды вечером в общей гостиной играли в рифмы. Среди прочих были предложены слова: удила, уныло, мираж и ягдташ. Он немедленно написал следующее четверостишие:

Когда Мадополис усталый унылоЗаглядывал оком в ягдташТого, кто всем правит и держит удила,Ваш «Жнец» становился в тот миг не мираж.

Главный редактор газеты взял бумажку и тотчас ему ответил:

Тот автор, что слогом бесцветным уныло(Не принят ли «Жнец» им, — вот был бы мираж! —За старую клячу?) поет про «удила»,Тот этим любезность кладет в наш ягдаш.

Так они вновь сделались собратьями по литературе. Мир был заключен, и для его закрепления у молодого инженера попросили статью. На следующий же день она была доставлена и принята. Сенту извлек ее из «Жнеца». Она столь любопытна, что я не могу удержаться от желания привести ее здесь целиком:

Дорожное приключение

Я занимал в Ахене маленькую квартирку на краю города. Она выходила окнами на небольшую площадь. Направо виднелись городские укрепления, а налево маленький холм, на котором была воздвигнута церковь Св. Адальберта. Холм составлял одно целое с укреплением. Напротив же моих окон возвышалась городская стена, через которую я так часто перелезал ночью, чтобы попасть домой наикратчайшим путем.

Моя квартира находилась на втором этаже. Она состояла из гостиной, спальни и темного чуланчика, предназначавшегося для хранения платья.

Мебель, полученная мной из Парижа, придавала гостиной, несмотря на ее скромное убранство, отпечаток, которым не могут похвастаться комнаты, меблированные на немецкий лад. В ней находились: большой письменный стол из красного дерева, диван, два кресла, два зеленых бархатных стула, посреди комнаты стоял круглый стол, заваленный книгами и бумагами, в углу был камин, на письменном столе возвышались золоченые канделябры работы Бар-бедьена и часы из зеленого пиренейского мрамора, над которыми красовалась хорошенькая статуэтка Дианы.