Чтение онлайн

Добравшись до развалин ветряной мельницы, что стояла в нескольких километрах от Шандеровки, они спрятались там и, дождавшись, пока мимо пройдут остатки обозов, выбрались на дорогу, забитую сожженной и разбитой техникой, годившейся теперь только на лом, и пошли навстречу советским частям.

Сначала им встретились танки с десантом пехоты на броне. Не останавливаясь, машины промчались вперед, обдав их снежной пылью. Немцы размахивали своим флагом, но на них никто попросту не обратил внимания, да и как можно было заметить этих двоих среди кладбища железного лома, павших лошадей, повозок, трупов…

Когда они встретились с передовым отрядом наступающего пехотного полка, Борн начал

рассказывать советскому лейтенанту суть дела, но тот, приказав ему немедленно замолчать, проверил, нет ли у него оружия, и, не выслушав священника, поручил двум солдатам доставить пленных в штаб дивизии на штабной машине.

Сидя на заднем сиденье автомобиля, Борн и Фехнер с нетерпением ждали, когда наконец они приедут в штаб. Каждое мгновение бой мог переместиться в Шандеровку, начнется перестрелка советских солдат с немецкими обозниками, а это поставило бы раненых под удар.

Борн с любопытством рассматривал русского солдата, сидящего рядом. Священник попытался заговорить с солдатом, но тот лишь молча отстранил Борна прикладом автомата.

Время шло, но вот наконец их привезли на КП штаба дивизии, расположенный на одиноком хуторе.

Командир дивизии, довольно молодой генерал, лишь на миг оторвался от карты, когда в помещение ввели пленных. Он разговаривал по телефону с вышестоящим штабом, поэтому допрашивать немцев начал какой-то полковник.

Время от времени генерал делал пометки в своем блокноте, отдавал приказы и слушал поступившие донесения. От своих дел генерал оторвался только тогда, когда священник несколько раз подряд произнес слова «лазарет» и «передача». Полковник доложил генералу о пленных. Генерал был явно разочарован: он надеялся, что пленные сообщат ему данные о вооружении и силе тыловых частей, а вместо этого ему хотят навязать ответственность за раненых, и это тогда, когда в Шандеровке вот-вот начнется бой.

— Как вы себе это представляете? — спросил генерал священника. — Там засядут гитлеровцы, которых нужно будет выбить, а я оставлю своих солдат без артиллерийской подготовки только потому, что надо пощадить ваш лазарет?

— Господин генерал, но это же раненые, — почти с упреком проговорил священник.

— Они фашисты!

«Люди», — хотел было возразить Борн, но, вспомнив горящую церковь в Шандеровке, только и сказал:

— Они беспомощны, господин генерал.

Командир дивизии махнул рукой и спросил:

— По крайней мере, вы можете мне точно объяснить, где именно располагается ваш лазарет? — Генерал подошел к карте.

— Он на колхозном дворе.

Борн подвел Фехнера к карте и, поскольку тот не умел читать по-русски, показал ему Шандеровку. Сориентировавшись, Фехнер ткнул пальцем в четырехугольник на восточной окраине села.

— Вот здесь, видимо, и должен быть колхозный двор.

Командир дивизии дал указание полковнику, чтобы частям первого эшелона по радио было немедленно передано сообщение: участок колхозного двора с лазаретом не обстреливать, а для приема лазарета принять необходимые меры.

Обрадованный Борн перевел Фехнеру слова генерала. Торстен с облегчением вздохнул и подумал: «Теперь можно и в лагерь для военнопленных идти. Я сделал все, что мог». Он смущенно пожал священнику руку.

Вошли солдаты и повели пленных к выходу. Но генерал окликнул их и, показывая на перевязанную руку Фехнера, спросил:

— Вы ранены?

— Немецкой пулей, — объяснил генералу Борн, посмотрев ему прямо в глаза.

Известие о прибытии Гилле в Лисянку вывело генерал-фельдмаршала Эриха фон Манштейна из печального раздумья. Во всем штабном поезде командующего группой

армий «Юг» чувствовалось нервное напряжение. В вагоне оперативного отдела собрались штабные офицеры. Они оживленно обсуждали это известие в связи с другими данными, которые, однако, на деле не подтверждались, сравнивали с обстановкой, размеченной на их командирских картах, и высказывали фантастические предположения о возможном, поистине чудесном исходе операции.

Фельдмаршал вызвал к себе в вагон начальника оперативного отдела подполковника Шульце-Бютгера, чтобы обсудить с ним обстановку. Всю ночь Манштейна мучили сомнения, терзала тревога, и потому он сначала никак не мог понять, о чем ему докладывал подполковник, о каком поражении невиданного размаха он говорил.

И лишь спустя некоторое время он смог разобраться в обстановке, Факты требовали, чтобы он здраво судил о положении, в том числе и о своем собственном.

Как-никак, а Гилле находился на правом берегу Гнилого Тикича. И даже если ему удалось прорваться лишь с небольшой частью своей дивизии, то и тогда это является не чем иным, как доказательством смелости Гиляе и одновременно жизненности плана самого Манштейна на прорыв. Фельдмаршал доверял Гилле, который теперь будет защищать этот план в ОКБ, где к его словам прислушиваются. Раз Гилле спасся, значит, спасено все! Манштейн не очень надеялся на поддержку командиров обоих корпусов. Особенно он побаивался Штеммермана, так холодно воспринявшего его идею.

Чтобы внести ясность, Манштейн запросил в штабах 8-й и 1-й танковой армий о том, где находятся командующие. Ответ, которого не пришлось долго ждать, успокоил фельдмаршала: генерал-лейтенант Либ (в сухой офицерской форме с чужого плеча) вместе с Дегрелем и очень небольшой группой прорвавшихся находился у генерала Брайтса. А Штеммерман, по-видимому, погиб.

Шульце-Бютгер обратил внимание Манштейна на то, что во всех донесениях, какие поступали к ним, словно нарочно замалчивались данные о количестве прорвавшихся войск. Манштейн потребовал от Хубе и Вёлера точных данных. Однако ни тот ни другой не спешили с ответом. А тем временем поступило донесение о новых успехах советских войск. С беспокойством смотрел Манштейн на карту, на которую Шульце-Бютгер наносил новую обстановку. А когда наконец прибыли сведения от Хубе и Вёлера, нервозность фельдмаршала достигла предела. Было сообщено, что пробиться, собственно, удалось лишь небольшой группе генералов и штабных офицеров.

Сам Шульце-Бютгер расценил это как некоторое приукрашивание неуспеха.

— Господин генерал-фельдмаршал, — продолжал докладывать начальник оперативного отдела, — если это истина, что «подразделения», пробивавшиеся из котла, действительно пробились, то подозрительно, что ни в одном донесении не указаны наименование и номер части. Видимо, это уже не части и подразделения, а всего лишь небольшие группы!

Шульце-Бютгер напомнил фельдмаршалу, что в середине января ему, как и генералу Маттенклоту, было сделано предостережение о необходимости удержать днепровскую дугу любой ценой. Манштейну в ставке фюрера было сказано, что этот участок чрезвычайно опасен и труден.

Еще вчера Шульце-Бютгер был для Манштейна очень важной фигурой, а сейчас он сразу же стал для него чем-то ненужным. Та беспощадность, с которой он докладывал командующему обстановку, была для него чем-то новым.

Манштейн мысленно запрещал себе высказывать окончательные приговоры, стараясь спрятаться за приказы Гитлера. В конце концов, он объяснил, что если здесь идет речь только о прорыве небольшой части сил шести попавших в котел дивизий, то эту операцию все равно можно рассматривать не как чистое поражение, а всего лишь как потерянную победу.