Ультиматум
Шрифт:
Старик
1
Шевченко Т. Собр. соч., т. 1. М., 1955, с. 434
— Первой женщиной, вступившей в колхоз после Октябрьской революции, была здесь Анастасия Григорьевна Удоменко, правнучка поэта, — торжественно продолжал старик.
Кто-то из солдат вдруг шутливо спросил:
— А ты, папаша, случайно, не родственник Тараса Григорьевича? Уж больно ты на него смахиваешь!
Раздался дружный хохот. Как выяснилось, старик действительно был одним из внуков брата поэта.
— Ах, пожалуйста, подождите еще немножко! — попросил старик, заметив, что некоторые из солдат уже направились к выходу. Он куда-то исчез и вскоре появился с невзрачной черной тетрадью в руках. Раскрыв тетрадь, он протянул ее стоявшему рядом с ним лейтенанту. Это была «Книга отзывов».
Приглушенным голосом лейтенант прочел последний отзыв:
— «Мы еще вернемся, Тарас Григорьевич! Капитан Борисенко, август 1941 года».
Воцарилось недолгое молчание.
Лейтенант взял карандаш и записал в тетрадь:
«Мы уже вернулись! Лейтенант Жданов, февраль 1944 года».
Дрожащими руками старик наклонил к себе голову лейтенанта и расцеловал его в обе щеки.
У Ахвледиани на глазах выступили слезы.
К счастью, плечо водителя было только слегка поцарапано. Он отказался от предложения немцев доставить его на перевязочный пункт.
— Я дойду сам, — сказал он. — Ждите меня здесь. — Он отвел их в какой-то дом, попросив солдат, которые там сидели и лежали, освободить местечко для «немецких товарищей».
— Антифашисты они! — заявил он им грозным тоном. — Понятно? Ребята что надо! — Для подтверждения своих слов он выставил вверх большой палец. — Наш майор скоро сам придет за ними. Ясно?
Тельген дотронулся до плеча шофера, на котором проступило темное пятно крови, давая понять, что необходимо немедленно сделать перевязку. Потом он огляделся вокруг. Солдаты ели, курили, но большинство спали или просто дремали. Никому не было дело до «ребят что надо». Позади был тяжелый боевой день.
Тельген решил использовать возможность и поговорить с лейтенантом.
— А как вы, собственно говоря, попали в Союз немецких офицеров? — спросил он напрямик.
Хахт понимал, что в новой обстановке ему не остается ничего другого, как завоевать доверие. Его самолюбие не позволяло, чтобы к нему относились пренебрежительно.
И он рассказал, как ему жилось после того, как он попал в плен, как лечился в госпитале, а затем находился в лагери для выздоравливающих, где ему помогли обрести новую надежду на жизнь.
— До
— Почему именно там? — спросил Тельген.
— Видите ли, в госпитале — это был временный госпиталь, разбитый на лесной опушке, — мы все единодушно придерживались мнения, что фашизм — это скверное дело.
— Поскольку он проигрывает войну, — тихо дополнил Тельген.
— Все так считали, — продолжал Хахг, не обращая внимания на реплику. — Потому-то они все так и ополчились против рядового Берзике, восемнадцатилетнего парня, когда он назвал меня предателем.
— Почему же вас лично?
— Да уж так вышло, что я стал, так сказать, выразителем общего мнения, — пожав плечами, ответил Хахт. — Тот парень десять суток провалялся в лесу с простреленной коленкой, пил воду из луж, питался одной черникой; в ране у него завелись черви. Его обнаружили русские, притащили в госпиталь, и благодаря терпеливому уходу медсестер и особой диете он был спасен. Несмотря на это, он остался фанатическим приверженцем гитлерюгенда. Но остальные были на моей стороне.
— Благоприятная расстановка сил!
— Я и не подозревал, какая атмосфера царила в лагере для военнопленных офицеров, пока очень скоро сам не почувствовал этого. Поначалу мы обменивались фронтовыми впечатлениями; там я встретился с некоторыми товарищами по дивизии, о которых знал, что они были отъявленными нацистами. Но ни один из них открыто не поддерживал Гитлера.
— Вот как?!
— Только один говорил, что рано или поздно русские будут наголову разбиты и соединение воздушных десантников всех нас освободит. Я смотрел на этого человека как на индивидуалиста-одиночку. Но верили в это многие. В июле выяснилось, что огромное танковое сражение под Курском окончилось для нас поражением и русский фронт продвинулся еще дальше на запад. Тут начался массовый психоз: нервные обмороки, самоубийства, попытки побега.
Комиссар лагеря, немецкий коммунист, попросил меня написать заметку — мои впечатления о пребывании в плену и о положении на фронте. Не подозревая о том, какие последствия все это может иметь для меня, написал. Вокруг меня тут же выросла стена отчуждения. Я был поражен, ведь я ни словом не обмолвился о политике. Тогда я решил, что никогда больше не буду принимать участия к общественной жизни, но сидеть сложа руки я тоже не мог и попросил дать мне любую работу. Это было сенсацией для остальных, ведь офицеру в лагере необязательно работать.
В течение трех недель я работал санитаром в госпитале. Офицеры, лежавшие там, с утра до ночи донимали меня своим привередничеством. И так продолжалось по двенадцать часов в день. Я не мог этого вынести, поскольку и сам еще был не совсем здоров. Я отказался от работы в госпитале. Тогда мне поручили делать лагерную стенгазету. Сначала я сопротивлялся. Мне было достаточно и того, что в свое время натворил своей заметкой. Но мне сказали, что если я считаю себя антифашистом, то должен заявить об этом публично. Я понимал, что речь идет о моей чести. Меня возмущала узколобость моих сослуживцев. Моя первая заметка в газете начиналась словами: «Я против Гитлера и его дилетантских методов ведения войны, которые требуют от нас бессмысленных жертв…» Так я сделал свой выбор. Затем в октябре вступил в Союз немецких офицеров. Вам этого достаточно?