Улей Хелльстрома
Шрифт:
Голова Перуджи раскалывалась от боли, и ее слова лишь увеличивали эту боль. Он медленно повернулся и прямо посмотрел на нее. Господи! Какое чувственное тело!
– Ты все время повторяешь это слово "совокупление", - с трудом, но четко произнес он.
– Понимаю, у тебя другие слова для того, чем мы занимались, - сказала она, начав объяснения, стараясь, чтобы они выглядели здравомыслящими, - но мы называем это так - совокупление.
– Мы?
– Мои... мои друзья и я.
– Ты совокуплялась с ними?
– Иногда.
Сумасшедшие групповые наркоши! Может, именно
Заниматься подобным - вне рамок закона, но...
Фэнси сбросила полотенца и стала надевать халат, как и ночью, похоже, совсем не смущаясь от своей наготы.
Несмотря на головную боль и полную апатию, Перуджи не мог не восхищаться ее чувственной грацией. Что это за женщина!
Одевшись, Фэнси призналась самое себе, что она проголодалась, и подумала, хватит ли у Перуджи денег, чтобы купить завтрак. Ей нравилась мысль об экзотической пище Чужаков, но она не захватила с собой денег, когда покидала Улей. Теплое пальто, ампула, велосипед - это она взяла со складов, но не деньги.
"Я торопилась", - подумала она и не смогла сдержать веселого хихиканья. Дикие Чужаки такие забавные, если их возбудить, словно подавляемая внутри сексуальная энергия припасается специально для подобных случаев.
Наблюдая за тем, как Фэнси одевается, Перуджи вдруг поймал себя на мысли, что первоначальное беспокойство вернулось к нему. Какая чепуха! Впрочем, где-то она-таки достала это возбуждающее средства. Этого нельзя было отрицать. И его поведение ночью служило дополнительным подтверждением этому.
"Восемнадцать раз!"
Что-то глубоко порочное связано с этой фермой.
"Совокупление!"
– У тебя есть дети?– спросил он.
– О, несколько, - ответила она, лишь потом осознав, что ошибкой было признаться в этом. Инструкции насчет сексуальных запретов Чужаков были четкими. Ее собственный опыт подтверждал это. И вот это потенциально опасное признание. У Перуджи нет никакой возможности догадываться, сколько ей лет. Достаточно, чтобы быть его матерью, вне всякого сомнения. Различие, свойственное Улью, между внешним видом и возрастом было одной из тех вещей, которое не должны были узнать Чужаки. Она ощутила внезапный приступ осторожности, к которой призывал Улей.
Ее ответ удивил Перуджи.
– Несколько? Где же они?
– О, с друзьями.– Она пыталась вести себя беззаботно, но теперь внутри она вся напряглась. Нужно изменить тему.– Хочешь еще совокупляться? спросила она.
Однако Перуджи был слишком потрясен этим поразительным откровением, чтобы поддаться на ее уловку.
– Разве у тебя нет мужа?
– О да, нет.
– Кто же тогда отец твоих нескольких детей?– спросил он, но потом осознал, что, наверное, ему следовало говорить об отцах, во множественном числе.
Его вопросы увеличили ее нервозность.
– Я не хочу говорить об этом.
Ошибкой было признаваться, что у нее есть дети.
– Куда ты собралась?– требовательно спросил Перуджи. С трудом подвинув ноги к краю постели, он позволил им упасть на холодный пол, придавший ему немного сил. Голова кружилась от слабости и заныло в груди. Что, черт возьми, она ему вколола? Она попросту попользовалась им.
– Я проголодалась, - объяснила она.– Могу я оставить велосипед, пока я схожу на улицу и чего-нибудь поем? Может, мы сможем посовокупляться чуть попозже.
– "Поем"?– повторил он, и его желудок скрутило от этой мысли.
– Здесь кафе неподалеку, - сказала она.– А я очень проголодалась... захихикала она, - после этой ночи.
"Ей по крайней мере придется вернуться за своим чертовым велосипедом", - подумал он. И понял, что он в своем нынешнем состоянии совсем ей не пара. Перуджи подготовит к ее возвращению комитет по торжественной встрече. Они должны распутать тайну Нильса Хелльстрома, и ниточку, за которую они потянут, зовут Фэнси.
– Только до кафе, - сказал он, словно объясняя это самому себе. Он вспомнил виденную им неоновую вывеску.
– Я хочу... позавтракать, - сказала она и нервно сглотнула. Из-за этой нервозности она чуть не сказала: "Завтрак Чужаков". Слово "Чужак" было одним из тех, что нельзя было упоминать в разговоре с ними. Она скрыла свое смущение, спросив: - У тебя есть деньги? Я так торопилась тайком выбраться прошлой ночью, что не взяла ничего.
Перуджи почти не расслышал ее запинающуюся фразу, жестом махнув в сторону своих брюк, лежавших на стуле.
– В заднем кармане. В бумажнике.
Он подложил под голову руки. Просто сидеть требовало пугающих усилий, да еще голова трещит и боль в груди. Перуджи понял, что, чтобы подняться на ноги, понадобится вся его воля. Может, холодный душ поможет. Он слышал, как Фэнси роется в его бумажнике, но не было сил заставить себя посмотреть на нее. Да пусть катится все к черту! Проклятая сучка!
– Я взяла пять долларов, - сказала она.– Ничего?
"Мне часто приходится платить больше", - подумал он. Но проституция, очевидно, не была ее профессией, иначе бы она взяла больше.
– Конечно, бери столько, сколько тебе нужно.
– Тебе принести кофе или еще что-нибудь?– спросила Фэнси. Он действительно выглядел уставшим. Девушка внезапно поймала себя на мысли, что беспокоится о нем.
Перуджи подавил комок в горле от охватившего его чувства тошноты и сделал слабый жест рукой.
– Нет... я... э-э... поем что-нибудь позже...
– Точно?
– Конечно.
– Ну, тогда хорошо.– Его внешний вид беспокоил Фэнси, но она все же протянула руку к дверной ручке, чтобы выйти на улицу. Возможно, ему нужно просто немного отдохнуть. Открывая дверь, она весело произнесла: - Я скоро вернусь.