Чтение онлайн

– Дядя, дядя, поезд! – вдруг пронзительно закричала Надя.

Баатр, помогавший внуку затаскивать мешок с углем, резко поднял голову. Припадая на правую ногу, Очир уже подходил к вагону с двумя ведрами кипятка. А Дордже, поставив свою ношу на шпалы соседнего пути, поправлял размотавшийся кусок кошмы на втором сапоге. На него почти бесшумно надвигалась черная, залитая мазутом бочка-цистерна. Послышался свисток маневренного паровоза, удар – и согнутая фигурка бочком рухнула между путями, опрокинув ведра.

«Тридцать три осталось, – подумал Баатр, – только нечем кормить их сегодня».

Все онемело в Баатре. Он словно вышел из тела. Дыхание

остановилось. Мир вдруг стал беззвучным. Он видел метнувшихся к Дордже конвойных, высунувшегося из окошка паровоза тонкошеего, щуплого машиниста, ужас на его безусом лице, обернувшегося, обмершего, но так и не отпустившего ведер с кипятком Очира – пар окутывал его плечи, – видел, как спрыгнул вниз Чагдар и побежал, путаясь в длиннополой шинели. А сам Баатр словно вырос до неба и взирал сверху на лежащего маленькой точкой своего последыша, на блестящие проволоки рельсов, бусины вагонов, коробочку вокзала и колбаски депо, на спичечки деревьев, замерзшие вены реки, черные щетки мохнатого леса и на тысячезубые жемчужные горы, где-то в сияющей под величественным солнцем дали. Он их узнал. Чагдар не ошибся. Это были те самые горы, за которыми находится божественная Бумба…

Под восходящей зарею лежит она.И величавой белой горой издавнаЭта земля с небесами соединена.Тело земли отразил океан голубой.Каждое утро выбрасывает прибойНа бесконечно темнеющие берегаЗолота слитки, куски серебра, жемчуга.Если глотнет океанской воды человек,Станет бессмертным и юным пребудет вовек.

Да переродится его последыш Дордже в прекрасной, соседней с этим краем стране…

Тер-тер – поскрипывала телега. Два мерина – Хар и Халюн – трусили по степной накатанной дороге. Куда ни кинь взгляд – ничего, кроме жестких кочек рыжеватого типчака да сизых кустов неопрятной черной полыни, недовольно шевелившейся под астраханским суховеем. Разморенный Баатр сидел на сенной постилке между наряженными в праздничные платья матерью и старшей сестрой и дремал, время от времени утыкаясь лицом в потную спину правившего повозкой отца. Выехала семья из хотона [1] еще до рассвета, чтобы к полудню прибыть в Потаповскую станицу. Но на полпути отвалилось колесо, пришлось чинить, а потом отец взял пук сена, поджег и тщательно окурил телегу, бормоча заклинание: «Пусть дурные знаки уйдут с дымом…» Эх, ускакать бы поутру вместе со старшим братом – да Баатр годами не вышел.

Новый бешмет, пошитый на вырост, собирался складками на спине, но Баатр терпел и лишь время от времени привставал, высматривая железную крышу Балдыр-хурула [2] . Пары, исходившие от земли, играли с Баатром в обманки, ему уже раза три казалось, что белая трехъярусная каменная кибитка

маячит на горизонте. Но нет.

Заскучавший Баатр обхватил коленки и тут же получил замечание от матери: нельзя так сидеть, сиротой останешься. Баатр снова сел прямо, заткнув большие пальцы за поясной ремешок и растопырив локти. Это не понравилось старшей сестре: его локоть упирался ей прямо в ребро.

Отец обернулся, улыбаясь:

– Что, сынок, тяжело на женской половине? Садись рядом со мной, – и подвинулся вбок.

Баатр тут же перескочил вперед, угнездился на камышовой рогожке, облокотился о край телеги и, обернувшись, с торжеством посмотрел на старшую сестру. Да только попусту: та достала из кармана зеркальце и стала разглядывать свое лицо. Мать принялась воспитывать сестру: нельзя при таком солнце доставать зеркало – пустишь ненароком солнечного зайчика, ослепишь души ушедших, собьешь их с пути в страну блаженства.

– Вот женщины, – посмеивался в усы отец, – если их посадить неподвижно, обязательно начнут языком чесать.

– Увидят сегодня наших детей мои братья и будут говорить: ах, какие у нас невежественные племянники, вести себя не умеют, – объяснила свою тревогу мать.

– За один раз всем правилам не научить, – заметил отец.

– Вы же говорили, что у этого мальчика отличная память, – возразила мать. – Запомнил же семь поколений ваших предков, а запреты никак не может запомнить? Вот его старший брат Бембе уже в семь зим соблюдал все запреты.

– Если что с этим мальчиком не так, – прервал ее отец, – это потому, что с верблюда младенцем упал. При перекочевке, помнишь?

Баатр слышал, как мать сзади кекнула, будто подавилась. И замолчала. Баатру стало жалко ее. Знал Баатр: не со зла она его тогда уронила, а от слабости.

Скрипела телега, отфыркивались кони, верещали в траве насекомые, посвистывали заметившие опасность суслики, да тонко, по-щенячьи, тявкал беркут…

– Отец, хотите, я повторю про мои семь колен? – предложил Баатр.

Отец молча кивнул. Баатр растопырил пальцы и, глядя на них, начал.

– Я – Чолункин Баатр, из касты ханских служивых-эркетеней из рода Зюнгар, второй сын табунщика Агли, внук кузнеца Бааву, что на морозе ломал подковы, правнук Гончика, что сражался в Крымской войне с турками, праправнук героя Элу, что погиб под Москвой в войне с французами, прапраправнук Менке, что ходил на поляков под генералом Суворовым, – пальцы на одной руке закончились. – Прапрапраправнук Церена, что дрался с персиянами султана Махмуда, прапрапрапраправнук Замбо, что Аюка-хан отправил на Дон по просьбе царя Петра для сражений с татарским мурзой Чар-Асланом! – победоносно закончил перечисление Баатр.

Отец одобрительно похлопал его по плечу. Баатр мельком взглянул назад. Мать смотрела в сторону, но вокруг глаз собрались довольные морщинки.

– Отец, а почему ни вы, ни дед Бааву ни с кем не воевали? – поинтересовался Баатр.

Отец досадливо прокашлялся:

– Так войны кончились. Победил всех Белый царь.

– А тогда зачем наш Бембе каждый день лозу рубит? Жиг-жиг, жиг-жиг…

– А вдруг новая война? Соберутся старики – кого выставлять, чтобы хотон не посрамил? А скажут, вот Чолункин Бембе из достойного рода – и конник хоть куда, и рубака что надо. Дадут ему коня наилучшего, пику и ружье, возьмет он дедову шашку – и на войну. И приумножит славу нашего рода.