Чтение онлайн

Ничего я не сделала.

Пойдем скажем маме, говорит Роза.

Смех у Фрэн пронзительный.

Ха! — говорит она. Это все из-за нее.

Ухо у нее багровое, на мочке, там, где царапнул язычок, начинает синеть.

Ой… Больно смертельно.

Она мочит кончик носка слюной и снова прикладывает к ране, спускает волосы налицо, чтобы закрыть оба уха. Роза глядит на взбухающие на руках Фрэн рубцы.

Я скажу Селесте, говорит она.

Но Селеста в задней спальне разучивает па и не желает ни о чем слышать.

Врач придет. Давай ему расскажем, предлагает

Роза. Селеста замирает в движении.

Ты только попробуй! — говорит она. Он тогда нас всех убьет. Скажи, Фрэн, ты ей скажи, чтоб она — никому ни слова.

Селеста может все изменить. Она старшая, она знает, что делать.

Но Селеста желает только танцевать.

У Розы затекла нога. Она высвобождает ее, пытается ей пошевелить, но боль слишком резкая. Она ждет, когда перестанет покалывать.

В «Лунном свете» прохладно, зал просторный — светлое дерево и хром. Мы сидим у окна, куда Джамбо приносит на полированном подносе кофе — всего две чашки, поэтому Луис бросает на него недоуменный взгляд, он понимает намек, поднимается и идет за братом в недра ресторана. Селеста сидит на краешке стула, чуточку от меня отвернувшись. Она осматривается. Моего взгляда избегает.

Я-то шла в старый «Лунный свет», говорю я. Это для меня полная неожиданность. Я и не предполагала…

Название изменят, говорит она равнодушно. Это была не моя идея.

А что, старый «Лунный свет» еще существует? Я сегодня утром ходила навестить Еву. Ты помнишь миссис Амиль?

И я достаю из портфеля сумочку.

Меня это не интересует, говорит она, отодвигаясь подальше.

Это фотография твоей свадьбы. Мама с папой. Сальваторе.

Ну и что? Убери.

Селеста отпускает ложку, кладет правую руку на стол, рядом с моей левой. Осторожно, чтобы они не соприкоснулись. Вот две взрослые руки — моя и ее. Я поворачиваю свою ладонью вверх, демонстрирую обтянутую кожей кость — там должен был быть большой палец, полумесяц белой плоти и багровый рубец, на котором кожа не прижилась. Я подавляю желание спрятать руку в коленях. Она должна теперь на меня посмотреть.

Ты спокойно к этому относишься? — спрашивает она. Тебе не мешает?

Я переворачиваю руку: значит, ей мешает. Я могла бы рассказать Селесте, как пошла в школу и как другие дети отказывались со мной сидеть, чтобы «не заразиться», или как моя приемная мать уговаривала меня носить протез, который натирал мне запястье. Но я рассказываю о другом: о том, как встретила миссис Рили, как Роза нашла меня в нашей старой спальне. И все это время рассматриваю ее лицо. Селеста мне это позволяет, легонько кивает, вертит в пальцах салфетку. В тени лицо у нее гладкое и смуглое, но там, куда падают лучи дневного света, видны под слоем пудры крохотные морщинки.

Миссис Рили пришлось включить для меня газ, говорю я. Шкаф был забит мусором. Подумать только — я так любила это местечко под лестницей.

Селеста щурит глаза, вздыхает.

Ты не можешь помнить, говорит она. Ты была совсем маленькая.

Это не вопрос, но мне хочется спорить. Я отчаянно бормочу:

Я помню, как выучила названия всех книг Ветхого Завета, как научилась застегивать пуговицы. Ты мне показывала, как танцевать

твист; помню, как Фрэн увезли. Карлотта и Сальваторе, Джо Медора…

Ты не можешь помнить Джо Медору, говорит она, и руки ее взлетают вверх — словно ей удалось меня поймать. Ты его никогда не видела, Дол. И — бога ради! — ты не можешь помнить Марину. Это тебе только рассказывали. И это не то же самое, что знать.

Я помню Джо Медору!

Селеста говорит медленно, как ребенку.

Ты его никогда не видела.

Откуда-то из глубин сознания всплывает картинка. Я вспоминаю мужчину, склонившегося над женщиной, он держит ее лицо в ладонях и усмехается мне. Зубы у него горят золотом. Но это гравюра из старой книжки, которая была у меня когда-то. Это никакое не воспоминание.

Селеста хватает салфетку и сердито вытирает уголок рта. Я догадываюсь, что этот жест означает конец беседы.

Я своих мальчиков оберегла от этого, говорит она, отодвигая стул. Перед вами ваша собственная жизнь, я им так говорю. Глядите только вперед.

Она смотрит на сыновей, которые пьют у стойки кофе. Они глядят на нас. Луис спешит к нашему столику.

Пойди помоги тете Долорес забрать вещи, говорит она, и, обернувшись ко мне: Полагаю, ты остановишься у нас.

Это не приглашение, это приказ. Она хочет, чтобы я бросила Розу в старом доме.

Луис так и рвался меня проводить. Он почти что бежал вприпрыжку—как резвый щенок, порой вырывался вперед, не переставая разговаривать, возвращался. Желая что-то подчеркнуть, он раскидывал руки в стороны и глядел на меня во все глаза. Мне приходилось его придерживать — чтобы не мешал спешащим навстречу прохожим. Интонация у него чуть недоуменная; в каждом утверждении скрыт вопрос. Мы свернули с Бьют-авеню на узкую улицу, упиравшуюся в проулок.

Нет, Луис…

У меня перехватило дыхание. Почему — я словами выразить не могла.

Но так быстрее! — сказал он. Со мной тебе бояться нечего.

В сточной канаве валялся мусор, пластмассовые чашки, скомканные пакетики из-под чипсов трепал ветер. Строители не тронули этой части города; не было тут ни респектабельных фонарей, ни урн с нарисованными на них герольдами. Так я и оказалась против своей воли здесь — совсем рядом с портом. Луис хотел рассказов о прошлом, но я после встречи с Селестой устала рассказывать. То прошлое, которое вроде как было общим, казалось болотом. Я сообщила ему одни лишь факты.

Пять девочек, потом шестая, а потом пожар, и я обгорела.

Тебя же спасли! — гордо заявил он.

Я обгорела, а потом… все пошло не так.

Твой отец, он сбежал. Я все об этом знаю.

Он описывал события, о которых ему только рассказывали, и руки его летали в воздухе. Это были замечательные истории — о роковом кольце, о кровавой вражде, о проданной дочери.

Это место — оно как отдельный мир, да? — сказал он, хлопнув ладошами — словно мотылька поймал. И мама не хотела, чтобы мы знали. Она отправила нас в частную школу. Но люди кругом, — он выпустил воображаемого мотылька на волю. Они нас знают. Разговоры все равно слышишь. Когда папа умер, она все рвалась уехать отсюда, но Джамбо говорит…