Уходи, но останься...
Шрифт:
— Ты не поедешь домой?
— Я поеду к себе домой. К себе. Не к тебе, Карина.
— Мы с Давидом испекли для тебя торт, он очень расстроится, что его папа…
— Хватит! — обрываю. — Ты прикрываешься ребенком и суешь его всюду, потому что больше нечем меня зацепить. Потому что мне на тебя плевать! Давно плевать. Мы расстались и ничего не будет. Продолжишь вешаться на меня и лезть к моей жене, я перестану приходить к сыну. Совсем.
— Как ты можешь? — ахает она, пошатнувшись в ужасе. — Это твой сын… Это твой родной сын! Твоя копия.
— Вот только я его не
Лицо Карины идет красными пятнами.
Понятия не имею, почему она решила, что появиться в больнице перед Ксюшей — отличная идея. Я даже не знаю, откуда она узнала, куда положили Ксюшу… Хотя это не такой уж большой секрет, в клинику, где наблюдаюсь я сам у семейного врача.
— Бери сына и уматывай, — добавляю я. — Я не приеду.
***
Мне нужно к жене.
Вот только я и не подозревал, что мои дела еще хуже, чем я думал.
Глава 15
Глава 15
Он
Звоню Ксюше на телефон. Не отвечает. Проверяю: снова не могу отправить ей сообщение.
Снова я в черном списке.
— Да чтоб тебя! — ругнулся сквозь стиснутые зубы. — Сколько можно от разговоров бегать! Договорились же, что обсудим все, как взрослые люди! Что за детский сад!
Я злюсь и нервничаю. Прощание с Давидом выходит скомканным, он тянется ко мне за объятиями и спрашивает, когда я приеду. Меня настолько сильно корежит этой встречей в аэропорту, подстроенной Кариной, что я не нахожу в себе даже добрых слов для сына.
Во мне пульсирует гнойным нарывом мысль: я этого не хотел. Не хотел, но позволил себя втянуть. Человечность заговорила, и я быстро оказался пойман на эту удочку.
Страх иметь детей в отношении Давида уже не имел значения: ребенок есть, и от него никуда не деться. Инвалид с самого детства, постоянные больницы, комиссии, ограничения. У него проблемы еще и с пищеварением. За ним требуется уход, постоянные переживания, стрессы и походы по больницам, в которых Давид бывает чаще, чем на игровых площадках.
И, видит Бог, я никогда бы не хотел такой же судьбы Ксюше. Не хотел, чтобы она страдала и страдала за двоих.
Умом понимал: рано или поздно она детей захочет! Но малодушно задвигал эту мысль на потом, поддерживал ее увлечение, говорил, что спешить не стоить, что у нее вся жизнь впереди.
Сейчас становится тошно от собственного лицемерия. Я был лицемером и лжецом, прежде всего, для самого себя, и только потом, для всех остальных.
И как иронично, но мне совсем не хочется улыбаться, что сначала вскрылась ложь перед Ксюшей, а потом полезло уже и все о том, как я лгал самому себе, как не хотел смотреть в глаза правде.
— Опять не отвечает, я сейчас умом тронусь, — замечаю вполголоса.
Дима смотрит с сочувствием, больше не подтрунивает надо мной.
Значит, я реально хреново выгляжу, если он оставил меня в покое со
***
Приезжаю на нашу квартиру, чтобы оставить вещи и переодеться, умыться с дороги. Полочки в ванной комнате смотрятся ужасно пустыми без всех этих многочисленных банок-склянок.
В спальне шкаф, освобожденный от вещей Ксюши, смотрится, как сирота, оставленный на вокзале родителями.
Мне не хватает ее в мелочах. Взгляд цепляется за идеально прибранный журнальный столик. Раньше там всегда царил бардак: планшет, стилусы, альбом, наброски, точилки, куча карандашей… В сложных работах Ксюша любила поработать карандашом в альбоме и только потом бралась за планшет со стилусом.
***
Через полчаса я стою перед дверью квартиры ее отца и нажимаю на дверной звонок. Долго и упорно нажимаю. Ксюша не отвечает.
— Последний шанс, Ксюш. Сама открой или я…
Внезапно меня накрывает удушьем и паникой: вдруг произошло нечто дурное.
Перебираю ключи, не помня, прицепил ли на связку комплект ключей от квартиры ее отца?
Нахожу нужные ключи, открываю замки: закрыто лишь на нижний.
В квартире — тишина и темнота.
Поздняя ночь.
— Ксюша! — зову ее. — Ксюша…
Ноги срываются с места на бег, я проверяю все комнаты, и только в последней… замечаю, как загорается полоска неяркого света между дверью и полом.
Мчусь туда…
Ксюша пытается встать с постели.
— Ксюш.
Выдыхаю с облегчением, схватившись за дверной косяк. Делаю несколько заплетающихся, будто пьяных шагов, в направлении кровати.
— Как ты вошел?! — сердится. — Уходи! Я не хочу тебя видеть, Илья. Я больше не хочу… ни видеть, ни слышать тебя! НИ-КОГ-ДА!
Я настолько рад ее видеть, что не обращаю внимания на слова и на попытки отпихнуть, когда мои руки сплетаются вокруг нее.
— Отпусти! Отпусти…
Сжимаю лишь крепче, целую хаотично всюду.
— Люблю тебя, Ксюш. Безумно люблю… У меня сын, но он появился до наших отношений с тобой!
— Вот как! А что насчет наших отношений? — пихает меня со всей силы, и потом бессильно плачет, плачет мне в грудь. — Я знаю о договоре между тобой и моим отцом… Все знаю!
Эти слова прозвучали, как выстрел, в оглушающей тишине.
— Все… Все про вас знаю, лжецы! — повторяет Ксюша, залепив мне пощечину.
— Как? Ксюш…
— Не надо говорить мне: дорогая, это не то, что ты думаешь. Я случайно нашла папины записи. Между заметкой о походе в онкологический центр и списком продуктов… Написано о тебе! А позже о том, что он заметил, как я на тебя среагировала. Он заметил, что ты мне понравился… «Моя девочка стала совсем взрослой. На него он смотрит иначе, никогда не видел у нее такого взгляда. Это взгляд женщины…» — передразнивает. — И потом он попросил тебя за мной приударить. Интересовался нашим романом и дал добро на свадьбу. Я думала, что ты меня любишь… А ты… Ты просто расплачивался за услугу! За спасенную жизнь сына… Боже! Да ты… Ты… Как проститутка! Натурой отрабатывал! — злится, выдавая совсем уж нелогичную чушь. — И ты меня не любил. Не любил! Ты играл… Просто играл!