Учитель цинизма
Шрифт:
– Нарушил, точно. Но только не мучился и не раскаивался. Не Раскольников какой-нибудь.
– А ведь Грин-то – русский.
– Русский. Повторим?
Аркадий кивнул и хлопнул себя по лбу.
– Я ведь должен тебе передать приглашение на свадьбу.
– И кто же та счастливица, на которую ты так глаз положил, что она не устояла?
– Я тут ни при чем, то есть немного «при чем». Я тоже приглашен. Аполоныч женится.
– Надо же, какая удача. На Кассандре?
– Ее, кажется, Галя зовут.
– И что эта Галя? Ты ее видел?
– Видел. Заходила как-то. Маленькая
– Дима же лет пятнадцать назад с физфака вылетел.
– Вот с тех пор она в нем души и не чает. А он только что созрел. Говорит, ей жить негде. Она где-то в ящике работает и в общежитии живет.
– Пятнадцать лет? Да, не кисло. То есть кисло как раз, даже горько.
– Аполоныч говорит, будет кому его из дурки забирать и передачи носить. А то без родных-то неохотно отпускают. И вообще жалуется, что устал онанизмом заниматься.
– Да, к тридцати пяти годам можно и устать. Значит, брак по расчету?
– Типа того. По взаимовыгодному. Он ей – жилплощадь, она ему – прочие услуги. Но вообще-то к нему девушки заходят. Нечасто, правда.
– Не встречал.
– Как-то заглядывала одна сумасшедшая художница. Красивая, но, правда, на всю голову… Безумие буквально в глазах. Смотрит на тебя, и непонятно, то ли прямо сейчас раздеваться начнет, то ли пырнет ножичком. Дикое зрелище, но возбуждающее. Меня Дима спать услал и велел не выглядывать.
– И где же будет праздничный ужин? В «Арагви»? Или в «Метрополе»?
– Мы же не филистеры. Будет все скромно, по-домашнему, мы с тобой приглашены, еще Дьявол этот тоже приглашен. Подарок нужно придумать. Коромысло не предлагать.
– Коромысло – это в прошлом. На такие подвиги люди способны только в бесшабашной молодости, курсе на втором. И вообще подарки – мещанский обычай. Предрассудок и пережиток. Портвейна вот купим и цветочков, и хватит с них. Кстати о портвейне. Повторим?
Мы повторили. Еще раз повторили и дополнили. По мере того как темная жидкость переливалась из бутылки в наши крепкие молодые организмы, мы становились все возбужденнее. Разговор потерял всякую связность, пепельница наполнилась окурками. И душа захотела простора. А где у нас простор? Простор у нас на крыше.
И мы бодро потопали по этажам. Маленькие башенки на крыше университета только снизу маленькие – на самом деле это дома в пять с лишним этажей. Пять этажей жилых, а сверху еще что-то вроде каменной беседки. Мы добрались до башни и через окно вышли на крышу. Это довольно высоко. При низкой облачности облака буквально ползают на брюхе по университету. А вообще на крыше была большая помойка. Там можно было встретить непарную обувь или, например, учебник по истории КПСС. Эту крышу облюбовали вороны. И когда обитателям башен особенно сладко спится на утренней зорьке, эти вороны устраивают настоящий фестиваль – кар-р-р-р стоит такой, что не только спать невозможно, соседа не слышно. Вот тогда-то и летят в них подручные предметы, какие не жалко. Толку от этого нет никакого, вороны поднимутся на минуту и опять за свое, но моральное удовлетворение – безусловное.
Мы выбрались на крышу, закурили. Холода мы не чувствовали,
Крыша огорожена широкой и высокой – по грудь – мраморной балюстрадой. Свалиться вниз нет ни единого шанса. Но высота положения действует опьяняюще, особенно после портвейна.
– А давай через парапет… – весело предложил Аркадий.
– А давай, – не менее весело отозвался я.
Через какие-то секунды мы, перемахнув парапет, уже сидели на краю карниза. Я устроился поудобнее, свесил ноги. Страха не было, как будто я сидел на лавочке под рябиной. И смотрел вниз. Прямо под нами было темно.
Карниз – широкий, точно как лавочка, но слегка покатый. С лавочек люди редко падают. Так какая разница, где сидеть – на лавочке, которая стоит на бульваре, или на карнизе на двадцатом этаже? Но разница есть, и она – в цене ошибки.
– Может, махнем… – начал было Аркадий, но осекся.
– Отчего не махнуть. Только ты первый.
Я оглянулся. Мой друг сидел на корточках, вжавшись спиной в мраморные балясины. Он весь съежился. Скрестил руки на груди, как в ледяной воде. Поглядев на него, я тоже почувствовал смутное беспокойство. Что это мы тут делаем, интересно?
– Полезли обратно, – пробормотал Аркаша.
Обратно мы переползали через высокую балюстраду уже не так легко. Если бы мы выпили больше, то у нас были бы серьезные проблемы. Если бы мы выпили меньше, наверняка бы сорвались. Впрочем, тогда бы мы, наверное, на карнизе не оказались. Хотя кто знает. Нет предела человеческому идиотизму. А так – подтянулся, ни о чем таком не думая, закинул ногу, перенес тяжесть тела через широкий и покатый на обе стороны мрамор и соскользнул на крышу.
Но, оказавшись в безопасности, мы усомнились в собственной безупречной храбрости. Действительно, не прыгнули ведь. И полезли по внешней стене башни в открытое окно третьего этажа. Вдоль стены очень кстати свисала толстая проволока. По ней и по замысловатым выступам мы легко забрались в окно. Вообще-то, если бы мы сорвались, нам бы хватило и трех этажей. Но об этом мы не подумали. Когда мы влезли в окно кухни, там стояла и курила знакомая девушка. Она ахнула. И мы получили некоторое удовлетворение. Я расслабился, сел на подоконник и резко откинулся назад. Стекло лопнуло, и меня осыпало осколками. Один из них, к счастью небольшой, ударил по носу. Потекла кровь, и девушка побежала за перекисью. Все наше приключение продолжалось, наверное, минут пять.
Когда я проснулся утром и вспомнил, как мы сидели на карнизе, свесив ножки над бездной и колеблясь, словно умный камыш, по телу прошла дрожь. Я закрыл глаза, отвернулся к стене и долго не мог успокоиться.
Сев на кровати, я увидел Аркадия. Он стоял у окна, смотрел вниз и курил. Мне показалось, что он так и не ложился. Я задал риторический вопрос:
– Осталось только понять: вот на хера это было надо?
Аркадий пожал плечами.
Я подвел итог наших вчерашних увеселений: