Уцелевший
Шрифт:
Я буду усиленно работать даже в одиночку. Я буду двигаться дальше и дальше до тех пор, пока не уляжется пыль на дороге. К тому моменту я часто остаюсь единственным из претендентов. Может, я не самый лучший в спорте, пусть не самый быстрый, но можно сказать, что я довольно ловкий. Я знаю лучшую позицию и хорошо предугадываю исход событий. Думаю, что именно поэтому я был довольно-таки сносным спортсменом.
Дайте мне мячик для гольфа, и я могу забросить его довольно далеко. Только потому, что гольф – игра, которая требует постоянной и непрерывной практики. Это мой стиль упорства. На это я однозначно способен. Я могу играть с большим отрывом, хотя я и не был от рождения Беном Хоганом (кто не знает – это довольно
Я родился в Хьюстоне, но рос недалеко от границы с Оклахомой. У моих родителей – Дэвида и Холли Латтрелл – в те времена была большая ферма, около 1200 акров земли. У нас было 125 голов лошадей, в основном чистокровных верховых и квотерхорсов. Моя мама управляла программой разведения, а папа был ответственным за скачки и операции по продаже.
Мы с Морганом росли среди лошадей, кормили их, поили, вычищали стойла и, естественно, ездили. Почти каждые выходные мы садились в дилижанс и отправлялись на скачки. В то время мы были еще маленькими, а родители были отменными наездниками, особенно мама. Так мы и учились. Мы работали на ранчо, чинили изгороди, вовсю размахивая молотками уже в девять лет. Мы с Морганом таскали огромные тюки сена на чердак, работая, как взрослые, с самого раннего детства. На этом настаивал отец. И долгие годы наши дела шли отлично.
В то время и сам Техас переживал свои лучшие времена. В Восточном Техасе, где одна за другой воздвигались буровые установки, а все окружающие их люди становились мультимиллионерами, цена нефти поднялась аж на 800 процентов в промежутке между 1973 и 1981 годами. Я родился в 1975 году, когда эта волна только начала набирать силу, и надо сказать, что семья Латтрелл находилась в те времена достаточно близко к ее гребню.
Для моего отца ничего не стоило скрестить красивую кобылку и жеребца за 5000 долларов, а потом продать их годовалого жеребенка за 40 000 долларов. Так он и делал. Моя мама была истинным гением в вопросе лечения лошадей: она покупала их за бесценок, потом посвящала долгие месяцы нежной и бережной заботе о них, выкармливала и выращивала молодых скакунов, которые стоили, по меньшей мере, в восемь раз больше, чем она заплатила изначально.
Разведение лошадей было отличным, стоящим делом. Скаковые лошади стояли на одном уровне с «Ролексом», «Роллс-Ройсами», бизнес-классом, дворцами и очень крутыми яхтами. По всему штату появлялись отличные офисные помещения, строились новые высотные здания. Розничная торговля была на самом высоком уровне, как никогда ранее. «Скаковые лошади – прекрасно. Пришлите мне шесть. Шесть самых быстрых, мистер Латтрелл. Так я точно выиграю в каких-нибудь скачках».
Эти пропитанные нефтью деньги тут же уходили на развлечения, и люди делали состояния на всем, что носило оттенок роскоши, на всем, что ублажало эгоистичные натуры нефтяных магнатов, которые тратили и брали взаймы суммы, доселе невиданные.
Для банков ничего не стоило выдать заем более 100 миллионов долларов геологоразведчикам и нефтедобытчикам. Какое-то время в США насчитывалось около 4500 буровых установок, и большая часть из них находилась в Техасе. Кредит? Это было просто. Не моргнув глазом, банк выдавал кому угодно миллион баксов.
Когда я был совсем еще ребенком, моя семья пережила очень тяжелый удар, и, конечно, я с тех пор тщательно изучал финансовые вопросы. В некотором роде я рад, что это случилось. Я научился быть более осторожным: не только зарабатывать деньги, но и вкладывать их, обеспечивать свою финансовую безопасность.
Я стал очень осторожно относиться к удаче, когда она приходит, и научился держать свою
Никто и не задумывался о том, что мировой нефтяной рынок контролируется на Среднем Востоке мусульманами. Все, что случилось, корнями уходило в Арабские страны, которым помогла политика президента Картера в области энергетики.
Обвал рынка был вызван наложением эмбарго на нефть и Исламской революцией в Иране, когда аятолла захватил власть шаха. Предпосылки событий были геополитическими. А Техасу только и оставалось безучастно и беспомощно наблюдать, как проявляло себя изобилие нефти на рынке, как цена за баррель стала стремительно снижаться, достигнув невероятно низкого уровня в $9 против начальных $40.
Произошло это в 1986 году – мне тогда и 10 лет не было. В то же время гигантский Первый национальный банк «Мидленд» штата Техас обвалился, был признан неплатежеспособным государственными финансовыми инспекторами. Это был просто огромный банк, и последствия его обвала коснулись всего штата. Эра беспечных трат и повального инвестирования закончилась. Парням, которые строили себе дворцы, пришлось продавать их с большими убытками. Почти невозможно было продать роскошную яхту, а дилеры «Роллс-Ройс» почти что вышли из бизнеса.
Вместе с коммерческими гигантами, погубленными падением цен на нефть, была уничтожена и лошадиная ферма Дэвида и Холли Латтрелл. Быстрые жеребята и кобылы, которых отец оценивал в 35—40 тысяч долларов, теперь стоили всего 5 тысяч – меньше, чем было потрачено на их содержание. Моя семья потеряла все, включая и наш дом.
Но мой отец – человек неунывающий, целеустремленный и строгий. В ответ на неудачи он купил меньшее ранчо и занимался теми же испытанными техниками разведения лошадей, которыми давно уже жили они с мамой. Но дела опять пошли наперекосяк. Моей семье теперь пришлось жить с дедушкой, места в доме на всех не хватало, и Морган спал на полу.
Мой отец, который всегда старался держать связь с нефтехимической промышленностью еще с тех пор, как вернулся из Вьетнама, вернулся опять к работе и за очень короткий период времени снова встал на ноги, заключив пару крупных сделок. Мы съехали от дедушки в большой четырехэтажный дом, и нам казалось, что вернулись хорошие времена.
Потом одна из самых крупных сделок сорвалась, и мы каким-то образом опять все потеряли, снова переехали – теперь уже в район, похожий на сельские трущобы. Понимаете, мой отец, хоть и был рожден за границей Техаса – в Оклахоме, – всегда был техасцем в душе. Он показал себя смелым, как лев, на службе во Вьетнаме, где служил в артиллерии. А в Техасе настоящие мужчины не отсиживаются на своих деньгах. Они каждый раз возвращаются в дело, рискуют и, когда достигают отличных результатов, хотят их только улучшить. А мой отец – настоящий мужчина.
О нем многое можно было сказать просто по тому, как он называл свои фермы, большие и маленькие: ферма «Одинокая Звезда», ранчо «Северная развилка», «Метеор». Он всегда говорил: «Я скорее буду целиться в звезду и попаду в пень, чем стрелять в пень и промахнуться».
Я даже описать не могу, насколько бедны мы были в то время, когда мы с Морганом пытались учиться в колледже. Я устроился на четыре работы, чтобы платить за обучение и комнату, да еще отдавать кредит за грузовик для фермы. Я работал спасателем в бассейне колледжа, подрабатывал с Морганом на стройке, мы были то садовниками, то землекопами, то стригли газоны. По вечерам я работал вышибалой в местном захудалом баре, полном лихих ковбоев и драк. И все равно я голодал, пытаясь прокормить себя примерно на двадцать долларов в неделю.