Чтение онлайн

Когда в самолете остались только пилот и я, мы снова совершили взлет.

Пилот, перед тем как выпрыгнуть, объяснил мне, что при сгорании двигателя сигнализация сообщит: Согрел Двигатель Номер Один, или три, или еще какой-нибудь, один за одним. Как только не останется двигателей, полет можно будет продолжить только если не давать носу самолета опуститься вниз. Тянешь штурвал на себя. Так регулируются рули высоты в хвосте. Ты теряешь скорость, но сохраняешь высоту. Как будто у тебя есть выбор — скорость или высота; но на самом деле

ты все равно уткнешься в землю.

Достаточно, говорю я ему, я не собираюсь получать эту, как ее там, лицензию пилота. Я просто хочу в туалет, и чтобы никому не было до этого дела. Я просто хочу, чтобы он убрался.

Затем мы снизили скорость до 175 узлов. Не хочу утомлять вас деталями, но мы спустились на высоту 3000 метров и открыли наружную дверь. Затем пилот выпрыгнул. И перед тем, как закрыть дверь, я встал в дверном проеме и отлил.

Никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо.

Если Сэр Исаак Ньютон был прав, у пилота не возникло никаких проблем со спуском вниз.

И вот теперь я лечу на запад на автопилоте со скоростью 730 км/ч, с настоящей воздушной скоростью и на нормальной высоте. Солнце висит на одном и том же месте все время. Время остановилось. Я лечу над облаками на крейсерской высоте 12 км над Тихим океаном, лечу навстречу катастрофе, навстречу Австралии, к завершению истории моей жизни, точно на юго-запад, до тех пор, пока не сгорят все двигатели.

Проверка, проверка. Раз, два, три.

Еще раз повторю: вы слушаете запись бортового самописца Рейса 2039.

Да, вот еще что. Пилот сказал, что на этой высоте и при такой скорости, при условии, что самолет пуст, топлива хватит на шесть, может быть, на семь часов.

Поэтому я постараюсь рассказывать быстрее.

Бортовой самописец в кабине пилотов запишет каждое мое слово. И мой рассказ не разлетится на миллионы кровавых кусочков, и не сгорит вместе с сотнями тонн обломков. Когда самолет разобьется, люди отыщут бортовой самописец. И мой рассказ уцелеет.

Проверка, проверка. Раз, два, три.

Как раз перед тем, как пилот выпрыгнул, когда дверь была втянута внутрь, когда военные корабли следили за нами, засекая при помощи радаров, когда двигатели ревели, выбрасывая потоки воздуха, пилот, стоя в дверном проеме, крикнул: «Зачем тебе такая поганая смерть?»

Я крикнул в ответ, чтобы он слушал запись.

«Тогда помни, — крикнул он, — у тебя всего несколько часов. Помни, что ты не знаешь, когда конкретно закончится топливо. Вполне возможно, что ты умрешь, рассказав только половину истории своей жизни».

Я крикнул: Ты мне еще что-нибудь хочешь сказать?

И еще: Скажи мне о чем-нибудь, что я не знаю.

И пилот прыгнул. Я отлил, а затем толкнул дверь на место. В кабине я нажал на тормоз и потянул штурвал так, чтобы набрать нужную высоту. Осталось только нажать кнопку и включить автопилот. Вот что произошло до нынешнего момента.

И если вы слушаете это, запись

черного ящика Рейса 2039, вы можете посмотреть, где самолет завершил свое падение и что от него осталось. Вы поймете, что я не пилот, как только увидите воронку, наполненную всем этим дерьмом. Если вы слушаете это, вы знаете, что я мертв.

И у меня всего несколько часов, чтобы рассказать вам мою историю.

Я полагаю, есть шанс, что я расскажу все именно так, как оно было.

Проверка, проверка. Раз, два, три.

Небо синее и чистое во всех направлениях. Солнце всеобъемлющее, обжигающее, и оно прямо передо мной. Мы над облаками, и этот день навеки прекрасен.

Так что давайте начнем с самого начала.

Рейс 2039, здесь записано то, что произошло на самом деле.

И.

Да, кстати, сейчас я чувствую себя потрясающе.

И.

Я уже потерял десять минут.

И.

Действие.

При моем образе жизни достаточно трудно обвалять в сухарях телячью отбивную котлету. В другие вечера это может быть что-то другое — рыба или курица. В тот самый момент, когда одна моя рука испачкана сырым яйцом, а в другой я держу мясо, кто-нибудь звонит мне и требует помочь.

Так бывает каждый вечер в моей нынешней жизни.

Сегодня девушка звонит мне из вибрирующего ночного клуба. Единственное слово, которое я могу разобрать, — «позади».

Она говорит: «Жопа».

Она говорит что-то, что могло бы быть словами «не его» или «ничего». Проблема в том, что я не могу начать заполнять бланки, когда я один, на кухне, и кричу, чтобы меня услышали где-то там, сквозь танцевальные ритмы. По голосу, она очень молодая и усталая. Я спрашиваю, доверяет ли она мне. Она устала или страдает? Я спрашиваю: если есть всего один путь, чтобы остановить ее страдания, пойдет ли она по нему?

Моя золотая рыбка взволнованно плавает кругами в аквариуме на холодильнике, поэтому я подхожу к ней и бросаю в воду таблетку Валиума.

Я кричу девушке: достаточно ли она настрадалась?

Я кричу: Я не собираюсь стоять здесь и слушать ее объяснения.

Стоять здесь и пытаться исправить ее жизнь — пустая трата времени. Люди не хотят, чтобы их жизни исправляли. Никто не хочет решения своих проблем. Своих драм. Своих тревог. Не хотят начинать жизнь заново. Не хотят упорядочивать жизнь. Ведь что они получат взамен? Всего лишь огромную пугающую неизвестность.

Большинство людей, которые звонят мне, уже знают, чего они хотят. Некоторые хотят умереть, но просто ждут моего разрешения. Некоторые хотят умереть и нуждаются в поддержке. В небольшом толчке. У некоторых людей, склонных к самоубийству, почти не осталось чувства юмора. Одно неверное слово, и через неделю от них останется лишь некролог. Большинство звонящих людей я почти не слушаю. Жить им или умереть, я определяю по тону их голоса.