Уцелевший
Шрифт:
Танит не без удивления почувствовала, что изначальное желание во что бы то ни стало участвовать в шабаше постепенно слабеет. Равно как и злость на Рекса ван Рина. Американец надул ее самым бессовестным образом, но, вероятно, просто стремился удержать в стороне от бесовщины.
Девушка невольно улыбнулась, припомнив ошарашенную физиономию Рекса. Этот янки показался ей куда лучше и привлекательнее членов сборища, возглавляемого Мокатой. Альбиносы, индусы, китайцы, заячьи губы, однорукие, тьфу, пропасть! Обитатели собственных уродливых мирков, убежденные в полнейшем своем превосходстве над ближними, искатели черной мощи, самовлюбленные и черствые до последней мыслимой степени...
День,
Де Ришло был умен и образован, однако непогрешимость не присуща никому.
Сатанистского «крещения» Танит не принимала. Странное имя она получила от матери, преклонявшейся перед античными культурами.
* * *
Они лежали, тесно прижимаясь друг к другу, на широком всадническом плаще. Испанец ласково гладил распущенные волосы Эрны, а та обнимала Родриго за могучую жилистую шею. Оба молчали.
Молодая баронесса легонько отстранилась и посмотрела рыцарю прямо в темные зрачки. Родриго улыбнулся, поцеловал ее и решительно поволок длинный шуршащий подол кверху, оглаживая ладонями обнажавшиеся женские ноги.
Эрна изогнулась, и мгновение спустя платье собралось вокруг ее подмышек пышным шелковым комом.
— Сними совсем, — шепнула баронесса. — Я ни капельки не озябла.
Проворно повиновавшись, Родриго разоблачился сам. Любовное орудие испанца уже пребывало в полной боевой готовности. Эрна округлила глаза.
В далекой хижине баронессе было не до изучения Родриговских статей. Разумеется, когда исполинский уд неудержимо втиснулся в ее лоно, Эрна завизжала от испуга, ощутив себя чуть ли не в лапах великана-похитителя. Не потрудись кастилец раздразнить пленницу до полубеспамятства, не хлынь горячие смазывающие соки своевременно и обильно, не раскройся влагалище перед началом решающего натиска, двадцатичетырехлетней красавице пришлось бы туго. Но, даже после столь основательной подготовки к совокуплению, в первые минуты Эрне казалось, будто ею обладает взбесившийся кентавр. Если бы не железная хватка басков, давно изучивших таланты своего командира и знавших сопротивление женщин, попавшихся ему на крючок, баронесса принялась бы отчаянно биться, извиваться, дергаться и неминуемо повредила бы себе сама. Вынужденная беспомощность обернулась во благо. А потом два тела постепенно поладили, бивень испанца распахнул Эрну окончательно, стал двигаться с гораздо меньшей беспощадностью, и на смену боли явилось невыносимое наслаждение — взрывавшееся, утихавшее, росшее вновь и вновь, сотрясавшее молодую женщину трижды в протяжение тридцати минут.
— Ты втискивал в меня вот этот?.. — спросила оробевшая Эрна. — И не разодрал?
— И не раздеру, — задорно ответил испанец.
— А вдруг?
— Проверим — убедимся, — молвил Родриго.
Первые истомные всхлипы вырвались из разомкнутых уст баронессы уже через несколько мгновений. А протяжные стоны и крики, зазвучавшие вослед, были порождены отнюдь не страданием.
* * *
Неподалеку паслись расседланные и стреноженные кони. Пел зяблик. Широкие солнечные лучи падали меж корявыми стволами уже наискосок, однако по-прежнему пригревали, и насекомые продолжали плясать в недвижном воздухе.
— О чем ты думаешь? — тихо спросил Родриго.
— А? — встрепенулась Эрна.
— О чем ты думаешь?
Ответить было нелегко, едва ли возможно вообще. Ибо жена Бертрана де Монсеррата вспоминала ночь, которую накануне отъезда провела в королевской спальне. Вильгельм,
Подсознательное, инстинктивное чутье толкало баронессу на прегрешение, почитавшееся в грубом и малопросвещенном веке едва ли не смертным. Эрна отыскала безошибочный способ избежать неминуемых телесных недомоганий, неизбежно сопряженных с вынужденным неутолением страстей, бушевавших в здоровой, налитой жизненными соками плоти, сопутствовавших любой и всякой живокровной женщине в дичайший, лютый период европейского средневековья. Телячьих нежностей не ведали, не употребляли, не допускали на ложе — из боязни уронить высоко стоявшее достоинство. Эрна же — веселая, легкомысленная, кокетливая — опередила свое столетие, непоправимо очутившись меж людей, приверженных лишь истреблению ближнего и неукоснительно державшихся доброго правила «дай незнакомцу в зубы». Возможно ли удивляться столь необычайно и неестественно вспыхнувшей влюбленности? Пристало ли осуждать любовницу испанца Родриго?
Эрна спасалась как могла.
Читатель, дорогой мой читатель!
Ежели хватит у тебя жестокосердия и чистейшей необразованности — швырни увесистый камень в малопамятную героиню отнюдь не замысловатого романа, чье действие отныне развертывается в окружности восьмидесяти пяти английских миль — по европейским, сиречь, континентальным, понятиям, километров сто тридцать, — от силы сто пятьдесят, коль мерить милей морской... Однако, признаюсь, Эрна де Монсеррат, в девичестве фон Валленштедт, мила моему авторскому сердцу, и защищать ее надлежит и приличествует так, как защищают любящие матери собственных дитятей — зубами, когтями, огнем, штыком, прикладом...
Самой жизнью.
Попробуй, дорогой читатель, тронь.
Автор-то — я. Как хочу, так и ворочу. Не подберешься.
А посему забудем возможные расхождения во взглядах и продолжим.
С обоюдного согласия.
* * *
Что из того, что, по воле моей, чета де Монсерратов не произвела на свет угрюмого наследника, титулованного мастера заплечных дел, феодального пытошника, человекоубийцы, память о коем оседает непотребной мутью на дне кубка, именуемого Историей? И что за дело мне до могучих, подковы сгибавших — не то ломавших — рыцарей короля Вильгельма? Они жили, они сражались и боролись, оспаривая право звериного первенства, — они исчезли.
Бесследно.
Ибо всякое зверство поздно или рано исчезает из памяти людской. К великому сожалению. Ибо тем самым зверство неминуемо повторяется.
Любовь же пребывает вечно. Даже странная, порочная, невообразимая — она живет.
Ибо любовь бессмертна.
Милый читатель, прости мне очередной трюизм.
Я, Эрик Хелм, сменивший добрую дюжину псевдонимов (и не надейся угадать, кто кроется под неизвестным тебе именем), я — незаметный британский борзописец, обладающий, по авторитетному свидетельству родных и близких, совершенно извращенным воображением, — я говорю, уверяю и свидетельствую: Эрна де Монсеррат родилась не в своем веке. И в ненадлежащем месте. И в отменно паршивый час.