Чтение онлайн

Точно так же, как если тебе отрывает ногу по колено, и ты смотришь на эту культю, и поначалу вообще ничего не чувствуешь. Может быть, это просто последствия шока.

Но я очень надеюсь, что нет.

Я не хочу, чтобы это прошло.

Я хочу, чтобы все так и осталось — чтобы вообще ничего не чувствовать.

Отныне и впредь.

Потому что, если это пройдет, мне будет больно. Очень и очень больно. До конца моих дней.

Этому не учат в школе, но чтобы собаки не раскопали могилу или что-то, что ты зарыл в землю, надо побрызгать на это место

нашатырным спиртом. Чтобы прогнать муравьев, надо побрызгать везде борным спиртом.

От тараканов хорошо помогают квасцы.

От крыс — мятное масло.

Чтобы вычистить из-под ногтей запекшуюся кровь, надо взять половинку лимона, запустить в нее пальцы и поскрести мякоть. Потом сполоснуть руки теплой водой.

Остатки разбитой машины уже прогорели, только сиденья еще дымятся. Одинокая тонкая ленточка черного дыма подрагивает над долиной. Когда я поднимаю тело Адама, у него из кармана, из пиджака, вываливается пистолет. Единственный звук — жужжание нескольких мух, что кружат над камнем с отпечатками моих пальцев на запекшейся крови.

То, что осталось от лица Адама, по-прежнему скрыто под липкой красной бумагой, и когда я опускаю его в могилу, сперва — ноги, потом — плечи и голову, на горизонте вдруг появляется желтое такси. И оно едет ко мне.

Яма, которую я раскопал для Адама, — она небольшая. Как раз хватит места, чтобы уложить его на боку, подогнув ноги. Я встаю на колени у края ямы и начинаю ее засыпать, зачерпывая руками размокшую грязь.

Когда земли уже не остается, я сыплю в яму выцветшую полинялую порнографию, непристойные книжки с переломленными обложками, Трейси Лордс и Джона Холмса, Кейла Кливейдж и Дика Рембона, вибраторы с севшими батарейками, мятые игральные карты, презервативы с истекшим сроком годности, ломкие, хрупкие и так никогда и не использованные.

Знакомое ощущение.

Рифленые презервативы для повышения чувствительности.

Вот только чувствительности мне сейчас и не хватает.

Презервативы, пропитанные анестезирующими средствами местного действия, чтобы продлить половой акт. Вот такой парадокс. Ты вообще ничего не чувствуешь, но можешь сношаться часами.

Какой в этом смысл — непонятно.

Я хочу, чтобы вся моя жизнь пропиталась анестезирующим средством.

Желтое такси приближается, подпрыгивая на рытвинах и ухабах. В машине — двое. Водитель и пассажир на заднем сиденье.

Я не знаю, кто это, но я догадываюсь.

Я поднимаю с земли пистолет и пытаюсь засунуть его в карман пиджака. Дуло прорывает подкладку, но зато рукоять не торчит наружу. Заряжен он или нет — я не знаю.

Такси останавливается в отдалении, на расстоянии крика.

Фертилити выходит из машины и машет мне рукой. Она наклоняется над окошком водителя, и ветер доносит до меня ее голос:

— Подождите, пожалуйста. Всего пару минут.

Она идет ко мне, разведя руки в стороны, чтобы лучше удерживать равновесие на скользких залежах старых журналов. Она смотрит под ноги. На мальчишники с оргией. На горячих девочек, что жаждут оргазма.

— Я подумала, что

тебе сейчас лучше не быть одному, — говорит она мне.

Я оглядываюсь в поисках салфетки или какого-нибудь белья с дыркой на интересном месте, чтобы вытереть руки, а то они все в крови.

Фертилити поднимает голову и говорит:

— Ух ты. Это так символично: тень от монумента мертвой общине падает на могилу Адама.

Те три часа, пока я хоронил Адама, — самый долгий период у меня в жизни, когда я был сам по себе. Был без работы. А теперь здесь Фертилити. Она мне скажет, что делать. Моя новая работа — следовать за ней.

Фертилити обводит взглядом пустырь и говорит:

— Здесь прямо долина Теней Смерти. — Она говорит: — Ты выбрал самое что ни на есть подходящее место, чтобы размозжить брату голову. Просто Каин и Авель, ни дать ни взять.

Я убил своего брата.

Я убил ее брата.

Адама Бренсона.

Тревора Холлиса.

Мне нельзя доверять ничьих братьев, когда у меня в руках камень или телефонная трубка.

Фертилити лезет в сумку, что висит у нее на плече.

— Хочешь лакричных конфет? «Красные ниточки»?

Я протягиваю к ней руки в корке засохшей крови.

Она говорит:

— Я так понимаю, что нет.

Она оглядывается через плечо на такси, которое ждет чуть поодаль, работая на холостых оборотах, и машет рукой. Из водительского окна высовывается рука и машет в ответ.

Она говорит, обращаясь ко мне:

— Давай скажем для краткости так: Адам и Тревор — их никто не убивал. Они сами себя убили.

Она говорит мне, что Тревор покончил с собой, потому что у него в жизни не осталось уже ничего, что могло бы его удивить. Никаких приключений, никаких сюрпризов. Он был болен, смертельно болен. Он умирал от скуки. Смерть была для него единственной тайной в жизни.

Адам хотел умереть, потому что он знал, что ему никогда не стать кем-то другим — он так на всю жизнь и останется братом из Церкви Истинной Веры. Потому что это в него вдолбили с младенчества. Адам убивал уцелевших членов общины, потому что он знал: старая культура рабов не сможет создать новую культуру свободных людей. Как и Моисей, который водил свой народ по пустыне почти сорок лет, Адам хотел, чтобы я выжил, но избавился от установок раба, вбитых в меня с детства.

Фертилити говорит:

— Ты не убивал моего брата.

Она говорит:

— И своего брата ты тоже не убивал. То, что ты сделал, это можно назвать самоубийством при участии третьего лица.

Она достает из сумки цветы, настоящие живые цветы, небольшой букет свежих роз и гвоздик. Красные розы и белые гвоздики.

— Так что не переживай.

Она приседает на корточки и кладет цветы на журналы, под которыми похоронен Адам.

— Вот еще один символ, — говорит она, по-прежнему сидя на корточках и глядя на меня снизу вверх. — Эти цветы через пару часов завянут и начнут гнить. Их обкакают птички. Из-за дыма они будут вонять, а завтра по ним, может быть, проедет бульдозер. Но сейчас они такие красивые.