Чтение онлайн

Но ей все равно надо с ним встретиться, говорю я. Она обещала. Подумай хотя бы о Треворе, о своем мертвом брате. Как бы Тревор отнесся к тому, что она обманула его единственного верного друга?

Она спрашивает:

— Откуда ты знаешь, как его зовут?

Кого?

— Моего брата Тревора. Ты назвал его по имени.

Так она же сама мне сказала, говорю я. В самом начале. Тревор. Двадцать четыре года. Покончил с собой на прошлой неделе. Гомосексуалист. Вероятно. У него был тайный любовник, которому теперь

отчаянно необходимо выплакаться у нее на плече.

— Ты все запомнил? А ты умеешь слушать, — говорит она. — Поразительно просто. А внешне ты как?

Внешне я страшный, смотреть противно. Настоящий урод. Прическа кошмарная. Прошлое мерзкое. В общем, я ей не понравлюсь.

Я спрашиваю про того друга ее брата Тревора, может быть, даже любовника, теперь овдовевшего, — она собирается с ним увидеться на той неделе, как обещала?

Она говорит:

— Я не знаю. Может быть. Я с ним увижусь, если ты кое-что для меня сделаешь прямо сейчас.

Просто имей в виду, говорю я ей. Сейчас у тебя есть шанс помочь человеку, скрасить его одиночество. У тебя есть замечательный шанс подарить любовь и поддержку кому-то, кто очень нуждается в этой любви.

— На хрен любовь, — говорит она, и теперь ее голос звучит так же глухо, как мой. — Скажи что-нибудь, чтобы я завелась.

Я не понимаю, что она имеет в виду.

— Ты все понимаешь, — говорит она.

Бытие, глава третья, стих двенадцатый:

«… жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел».

Послушай, говорю я. Я здесь не один. Нас здесь много — добровольцев, готовых выслушать и помочь.

— Ну давай, — говорит она. — Оближи мне грудь.

Я говорю, что она злоупотребляет моим природным сочувствием к ближнему. Я говорю, что сейчас брошу трубку.

Она говорит:

— Целуй меня всю.

Я говорю: я уже вешаю трубку.

— Грубее, — говорит она. — Делай это грубее. Совсем-совсем грубо. — Она смеется и говорит: — Лижи меня. Лижи меня. Лижи меня. Лижи. Меня.

Я говорю, что я вешаю трубку. Но продолжаю слушать.

Фертилити говорит:

— Ты же хочешь меня. Скажи, что ты хочешь, чтобы я сделала. Ты же этого хочешь. Заставь меня сделать что-нибудь по-настоящему грязное.

И прежде чем бросить трубку я слышу, как Фертилити Холлис кричит с придыханием, как порнодива в момент оргазма.

Я вешаю трубку.

Первое послание к Тимофею, глава пятая, стих пятнадцатый:

«Ибо некоторые уже совратились вслед сатаны».

Я себя чувствую просто дешевкой, использованной дешевкой, как будто меня изваляли в грязи и унизили. Обманули, использовали и выбросили за ненадобностью.

Звонит телефон. Это она. Наверняка это она, так что я не беру трубку.

Телефон звонит весь вечер, а я сижу, чувствую себя обманутым и не смею ответить.

Наша

первая встреча с психологом состоялась десять лет назад. Моя психолог — это реальная личность, у нее есть имя и свой офис, но я не буду вдаваться в подробности. Не хочу доставлять человеку лишние хлопоты. Ей хватает своих проблем. У нее есть диплом по специальности «социальный работник». Ей тридцать пять, и у нее нет постоянного мужика, одни преходящие. Десять лет назад ей было двадцать пять, она только-только окончила колледж, и ее сразу же нагрузили работой в рамках Федеральной программы поддержки уцелевших, определили ей сразу несколько подопечных.

Вот как все это было: в дом, где я тогда работал, пришел полицейский. Тогда, десять лет назад, мне было двадцать три года, и я по-прежнему работал на том же самом месте, что и вначале, потому что мной были довольны. Тогда я и вправду трудился на совесть. По-другому просто не умел. Лужайки вокруг того дома всегда были зеленые и идеально постриженные — такие мягкие и пушистые, как шуба из меха зеленой норки. И дом я содержал в безупречном порядке. Когда тебе двадцать три, ты искренне веришь, что можно вечно поддерживать высший уровень исполнения.

За спиной у того первого полицейского, у полицейской машины на подъездной дорожке, стояли еще двое в форме и мой будущий психолог.

Вы и представить себе не можете, как я был доволен своей работой — тогда, десять лет назад. Как я старался делать все хорошо. Всю жизнь в общине меня готовили к этой работе, к моей миссии в нечистом и грешном мире — убираться в чужих домах.

Когда люди, на которых я работал, переслали в общину мою зарплату за первый месяц, я буквально светился от счастья. Я искренне верил, что своими трудами помогаю создать Рай на земле.

Я не думал о том, как на меня смотрят люди: я одевался, как это было положено в нашей Церкви. Широкополая шляпа, мешковатые штаны без карманов. Белая рубаха с длинным рукавом. Даже в самую лютую жару, выходя на люди, я обязательно надевал коричневый пиджак и не обращал внимания на все те глупости, которые мне говорили.

— А вам разве можно носить рубашки с пуговицами? — спрашивали меня.

Это амишам нельзя.

— Вам надо носить какое-то особенное потайное исподнее?

Это, по-моему, про мормонов.

— А разве ваша религия не запрещает жить за пределами общины?

Это про меннонитов.

— Никогда раньше не видел живого хаттерита.

И теперь тоже не видишь.

Это было приятное ощущение — что ты выделяешься из всех, такой добродетельный и таинственный. И все на тебя смотрят. Ты — как свет, сияющий в ночи. Торчишь у них перед глазами, словно нарыв на пальце. Ты — тот самый единственный праведник, из-за которого Бог пощадит Содом и Гоморру в торговом центре на Валлей-Пласа.