Убыр
Шрифт:
– Яйцо кукушки.
И ушла в дом.
– И чё? – спросил я по-русски.
Фиг ей, а не полотенце.
Плюнул и пошел в лес, бормоча про яйца и бабок.
И опять недалеко ушел. Прополз сквозь ельник. Потоптался среди голых стволов, внимательно глядя под ноги. Несколько раз присел, перебирая листву. Перебежал к другой группе деревьев. Нащупал и рассмотрел коричневые чешуйки. Задрал голову, разглядывая далекие спутанные ветки. Пару раз пнул ствол – и полез наверх. Вот честно – я совершенно не представлял, чего делаю. При этом дико сомневался во всем: в том, что умею
Отличать ничего не пришлось. Я, пыхтя, распялился между двумя толстыми ветками, осторожно дотянулся до неровного клока прутьев, смахивающего на раздавленную грузовиком корзину, раздвинул зернистый снег, немедленно стекший мне в рукав, а потом за шиворот, и подцепил пальцами мягкую округлость. Единственную. Сунул ее в карман и полез вниз.
Ну, в общем, спустился. Даже шапку не обронил, хотя старался. Руку только стесал слегка. И долго еще отдыхивался враскорячку, ждал, пока ноги отойдут. Вытащил из кармана яйцо – и чуть не выронил.
Оно больше смахивало на поддутую шляпку поганки-дымовушки: кривое, серое в черную крапинку, все будто плесенью покрыто и такое мягкое, что пальцами продавливалось. Нет, все-таки яйцо, очень старое, сгнившее. Кукушка гнездом промахнулась: или в пустое снеслась, или хозяева предпочли быстренько смотаться. Так не бывает, конечно, понял я, но вдумываться не стал, а поспешил домой. Бабка сказала, что надо торопиться.
Стоп. Когда сказала? Я постоял, вспоминая, потер лоб левой рукой – правую, с яйцом, держал на отлете, чтобы не помять и не выронить. Ничего не вспоминалось. Но говорила же когда-то: времени у тебя до вечера, торопись. И даже объясняла почему. И я убедился и поверил. Во что, блин?
Дежавю это называется. Или ложная память.
Ложная не ложная, но торопиться по правде надо. Тем более холодно.
И я побежал.
Во двор влетел слегка запыхавшись – не от бега, бежать-то тут три минуты, а от поклонов. Ну и от испуга: на самом финише поскользнулся и чуть яйцо коленом не накрыл. Вот вони было бы.
Зря торопился, по ходу. Я думал, бабка притоптывает от нетерпения и тут же бросится обниматься и яичницу ставить. Брр, не надо. Но бабки все равно не было. Я обошел дом, чтобы вломиться в сарай со сдержанным скандалом. Дилька помахала мне в окно из-за вороха больших тряпок. Заулыбалась вполголовы и тут же скрылась.
Припахала ее бабка по уборке, видать. А я думал, кота гоняет. Ничего, пусть поработает, а то дома раз в месяц посуду помоет – и привет. Зато она постель за собой заправляет, а я не всегда успеваю, самокритично подумал я, расстроился и пошел орать на бабку.
Ага, орать.
– Чего так долго? – спросила она, поднимаясь с грядки.
Прямо тут, оказывается, сидела, пока я с Дилькой перемахивался. А я не заметил. Следопыт, да.
– А чего? – нагло осведомился я.
– Следующего неси, – сказала она, аккуратно принимая
Я машинально понюхал руку – не пахла, к счастью, – и спросил с досадой:
– Кто следующий-то?
– Кто следующий-то? – повторила бабка ровно с той же интонацией – и, кажется, даже моим голосом.
А я, вместо того чтобы ее передразнить, выпалил:
– Заяц?
И сам испугался.
Бабка погладила меня по локтю, выдрала что-то из куртки и подтвердила.
– Да как я… – начал я запальчиво, но бабка перебила:
– В сарае.
Некогда ей, понимаете. Она, понимаете, уже колючки разглядывает, которые у меня из рукава выдрала.
Хотел я ей сказать уже чего-нибудь, но она быстро подняла голову, блеснув из морщин-морщин-морщин, и сказала:
– Молодец. Мужчина.
– С яйцом, – буркнул я, стараясь не поддаваться.
– С чертовой палкой, – возразила она.
Что за пошлые намеки, подумал я и решил начать уже дебош, да вот пригляделся зачем-то. В руке у бабки шарики репейника были. А «репейник» по-татарски как раз «чертова палка».
Вот устроила мне практику по родному языку. С ней разговаривать – только мозг квасить, решил я и пошел в сарай. Знать бы еще зачем.
Знать оказалось не обязательно. Проволочный каркас сам все знает. Завел, пустил вдоль стен, в паре мест заставил постоять, хлопая глазами, – там же сумрак, не видно ни фига, корзины, кувшины да веревки какие-то. Велел строить неустойчивую башню из коробок и клетей, лезть на нее, екая сердцем, и расшибать затылок о незаметную балку. Чтобы сорвать с самого дальнего крючка спутанные ременные петли. Я сам на них чуть не повис буратиной. Но каркас меня удержал, помог ремни достать, сползти, расправить конструкцию на руке – и повел в лес, как барана-одиночку. Еще старую морковку из корзины заставил в карман сунуть. Ну-ну. Посмотрим, чего дальше будет.
Дальше был вообще мультик какой-то. В мультиках удочкой махнул – рыбка взвилась, стрелу пустил – утка грохнулась. Я думал, за зайцем гоняться придется, дубину выламывать или там лук со стрелами. Не-а. Достаточно немного посидеть не шевелясь и вовремя дернуть рукой. Ну и сперва, конечно, разостлать ремни эти в самом дурацком месте между кустами, к которому я подбирался самым дебильным и неудобным способом.
Не зря подбирался. Минут через десять в дальних кустах зашуршало. Ближе, ближе. Ощутимо стукнуло в землю за самым стволом, в который я упирался спиной, чуть отведя руку с намотанным ремнем. Я совсем затаил дыхание, не услышал, а угадал коротенький хруст оставленной в силках моркови – да, силки это называется! – и дернул.
Сложнее было его правильно ухватить и не подставиться под удар – заяц удивительно здоровый был, жилистый и ободранный какой-то, прямо боевой кот. И ногами бил, будто конь. А на ногах когти такие, что полкило мяса он с моей ноги снял бы – если бы попал. Но я уберегся. Успею еще мясом набросаться.
Донес я пегую тварь без приключений, хоть пару раз казалось, что он таки вывернется и взлетит мне на плечо, а оттуда – в космос.
Дилька, лупившая веником по разостланному во дворе матрасу, конечно, заверещала: