Чтение онлайн

Франку Аршалыку кажется, что он напоминает лодку, которой некуда пристать в разбушевавшихся волнах противоречивых чувств.

Но тут легкая рука прикасается к его плечу. Опять эта Марина. Учуяла, что в нем уже нет ни злости, ни гордости? Унижен, раздавлен — беспомощен, как ребенок.

Она уводит его обратно в комнату. Там он и сидит, устало подперев голову. А она стоит, прислонясь к столу, и не отводит своих черных глаз.

Франк Аршалык сидит молча, но ему кажется, что он разговаривает. В этом дворце привыкли говорить только то, что официально разрешено. Все счеты с самим собой надо разрешать в молчании. Здесь никто друг другу не доверяет.

Каждый смотрит на другого и соображает, нельзя ли, наступив на него, подняться ступенькой выше. Скрытность, лицемерие и предательство пропитали все, как неизгонимый чад… Даже теперь, когда он осмеян, оскорблен и выкинут, Франк Аршалык не говорит вслух. Даже Марине не говорит, хотя она за него готова в огонь и воду. Годами копившаяся горечь и ненависть разрешаются тягчайшей рефлексией. Воспоминания хаотически перемешиваются с обрывками мыслей и бредовыми перепутавшимися желаниями.

…Лавры, мирты, пальмы и олеандры… И цветущие розы! Разве все это не растет и не цветет на гниющих отбросах? В праздности и подлости, в никчемном времяпрепровождении живет вся эта свора слуг. Клоуны и скоморохи в своих пестрых лохмотьях. Вся их служба — угождать трем-четырем извращенным богачам, выламываться так, как того требует вкус дегенерата.

…Продались душой и телом. Глядя на безумную роскошь владельцев дворцов, на их расточительность и распутную жизнь, вы и сами как общественные личности развратились… Человеческие тени и карикатуры… Хуже старинных швейцарцев и мамелюков. Здесь тратятся миллионы, которые рабы своим трудом добывают на виноградниках, соляных разработках и каменоломнях, в шахтах и из нефтяных скважин.

Вся Европа скоро заполыхает в борьбе за независимость и свободу народов. А эти выродки — смертельные враги любой свободы. Точно чума, точно гниль ползучая распространяется из этой страны по всему миру.

…Он созывает всех слуг. От управляющего до шофера и последнего подметальщика, всех. Он посреди них — обращается к ним. Слова его, как раскаленные искры, сыплются на головы этих рабов и воспламеняют их сознание. Хватит раболепствовать, хватит терпеть унижение и насмешки.

…Они раскрывают ворота и, скинув пестрые шутовские лохмотья, с мятежными песнями выходят в широкий мир… Нет — они врываются обратно во дворец, и он — во главе их. Белые залы дрожат от их шагов. Драгоценные вазы бьются от их кулаков. Зеркала со звоном разлетаются, и хрустальные осколки вылетают в распахнутые окна. В библиотеке рушатся дорогие ренессансные шкафы, и позолоченные книги валятся на пол. Стены, увешанные оленьими и косульими рогами и птичьими чучелами, стоят голые. Дорогие занавеси, как бурей сорванные птицы, летят над пальмами и олеандрами. Постели с шелковыми покрывалами и белыми подушками сбиты в комок, измяты грязными ногами…

…И все пусто и тихо. Ветер свистит в провалах окон, и бродячие собаки воют… Где-то еще стоят графиня Франческа и виконт Пикар. Она кокетливо поигрывает слоновой палочкой, он, втиснув в глаз монокль, жадно смотрит на ее тело. Но тут подходит он, Франк Аршалык, и хлопает его по хилому плечу… «Вы можете ее взять, барон. Я разрешаю вам, барон… Вы — барон, вы получите то, что сначала принадлежало садовнику. Желаю вам счастья, барон…»

Он даже скулит от невыносимой боли. Марина наклоняется и легко, кончиками пальцев, прикасается к его волосам. Он чувствует на своем затылке теплое дыхание и поднимает голову.

Бархатные глаза Марины подернуты влагой. Пухлые губы ее дрожат от шепота.

— Господин Аршалык… Господин

Аршалык…

Он смотрит широко раскрытыми глазами. Что этой женщине надо?

В дверь стучат. Кто-то входит.

— Господин Аршалык, вам пора переодеваться.

Переодеваться? Да, ему пора переодеваться…

Он проводит рукой по лицу, но туман и хаос не рассеиваются. В голове какая-то сумятица и пустота. Только отвращение, гадливость и злость мутным потоком рвутся наружу.

Так, с голой головой, он и выскакивает наружу.

Фонтан вскидывает в воздух свои дробные струйки. Позади них трепещут цветные электрические огни. В воздухе играют причудливые радужные сполохи, отбрасывая изменчивые отблески на белую площадку. Где-то вдалеке из открытых окон доносятся звуки струнного оркестра, настраивающего инструменты перед вечерним концертом.

Франку Аршалыку все кажется продолжением той насмешки, которая преследует его с самого утра. Он и есть тот белый цветок, который графиня раздавила своим башмаком. Пес, которому надо бежать, когда его зовут, и уходить, когда от него отмахиваются…

Он идет к своим розам. При тусклом свете из окон дворца и неверном отблеске фонтана нюансы не видны. Только темные помпоны покачиваются над зелеными холмиками, а там вон белые комочки перекатываются по покатым лиственным куполам. А там вон истерзанные желтые розы, измятый, вытоптанный розарий.

Как собаку послала его… Хорошо. Пусть так и будет!

Он кидается в самую гущу, высаженную им. Тяжелыми ногами топчет ее. Нагибается, хватает, вырывает целыми охапками. Вырывает, терзает, швыряет через голову. Полные бутонов стебли, отростки с тяжелой листвой, колючие ветви смешиваются с мягкой, клейкой землей.

Он топчет свой розарий, оставляя широкие вмятины. Топчет и уничтожает его целыми грядами. Аромат роз смешивается с запахом земли и перегноя. Там, где руки прикасаются к еще нетронутым стеблям, орошенные вечерней поливкой листья стряхивают на них теплые капли. Где он склоняется рвать и уничтожать, нежно-бархатные лепестки гладят его по лицу… Он стискивает зубы, чтобы сдержать стон, и нарочно вызывает в себе звериную, безумную ярость, от которой дергается, точно в судорогах. Его годы, вложенные в эти растения… Его опыты и находки — его жизнь и любовь распускались в этих цветах. Его мужская гордость и юношеская чистота растворены в этих пылающих красках… Долой все это!

Вот он у ряда роз перед скамьей. И листочка здесь не оставить. Пусть приходит утром графиня Франческа и смотрит… Он выхватывает нож и кромсает им растения. Руки его в крови, как у убийцы. Его это кровь или роз? Убийца он или самоубийца?.. А разве это не одно и то же?

Он мечется по этой радуге, втаптывает в землю свою долголетнюю работу и себя самого… Затем распахивает дверь оранжереи. Режет, ломает и крушит. В темноте хватает свои банки с химикалиями, выносит по одной, высыпает на останки роз и бьет в мелкие дребезги. Пусть завтра придет графиня Франческа и изрежет свои белые туфельки. Свои маленькие белые туфельки…

Потом выскакивает наружу. Вокруг оранжереи, через калитку, через парк. Долго еще парковая дорожка светится от дворцовых огней… Голая голова, рукава изодраны. Не переставая бежать, закрывает лицо руками и пальцами вдавливает веки. Руки мокрые от цветочного сока, от слез и крови. И аромат роз, тяжелоистомный аромат струится от них…

1922