Убитый
Шрифт:
– Потому что ответа и так не будет. Что ты хочешь здесь открыть? Тебе любопытно, почему мир жестокий? Тебе хотелось знать, зачем все это и к чему идет? Ищешь цель и смысл жизни?
– подкалывал он, никогда в своей жизни не слышал я, чтобы кто-нибудь подкалывал так печально. Что ни говори, этот ангел вовсе не был плохим человеком. И все равно, как он одевается.
– Оставь это, - сказал он.
– Или ты мазохист? Зачем ты сидишь в этой подворотне? Заверши то, что должно было закончиться уже давно.
– Как давно?
– Очень давно. Здесь время в часах не считается; в этой подворотне
– Тридцать лет?
– Здесь время в часах не считается, - повторил он.
– Но тебе нужно какое-то сравнение, тебе это важно?
– Да. Прошло тридцать лет?
– Больше. Значительно больше.
– Я остаюсь. Никуда отсюда я не пойду. Буду словно чертовы угрызения совести. Оккупационная забастовка. "Солидарность". Лех Валенса и пенополистирол, врубаешься? Я разрушу всю эту вражескую систему. "Дал пример нам Бонапарте, как бить в барабаны..."
– "Как не слушать маму". Слушай, хватит из себя идиота строить. И перестань пиздеть, что станешь разрушать, какую еще систему?
– Не знаю. Что у вас тут имеется.
– Да что ты, псякрев, и вправду опупел?
– Боже, наконец-то я его достал.
– На вот, парень, стукни себе по башке! Потому что битой тебя мало приласкали. Оскорбился, понимаешь, коньки отбросил и обиделся! Никто больше не умирал, он один! Думал, что будешь там жить вечно? Вечно, это ты можешь лишь теперь, достаточно, если пойдешь со мной. Хотя, ладно, сиди тут, по сути, устроить можно. И не такие вещи уже устраивали. Уважаемый желает, чтобы специально для него создали чистилище?
– ангел развел руками.
– А почему бы и нет? Все в порядке, мужик, ты остаешься.
Он похлопал меня по спине и пошел. Честное слово, с характером тип.
А мне было и неприятно, и кисло.
* * *
Во всей Лодзи был один только я. Время остановилось на одиннадцати вечера. На улицах стояли какие-то машины, но пустые, как будто хозяева из них испарились. Пустой трамвай с табличкой "В депо". Пустые такси на стоянках; пустые ночные магазины - без пьяниц и продавщиц; пустые ночные клубы - без посетителей и без персонала. Пустые больницы, пустые квартиры, даже вытрезвитель, и тот пустой. Весь город для меня, для одного меня.
Меня манили пустые церкви.
Когда я был маленьким, то посещал уроки закона божьего. Потом Господь Бог как-то выветрился из моей головы. Мне хотелось видеть в нем могучую, великолепную силу; или же существо, какое-то невообразимое создание, бесконечную тайну - а вместо этого в храмах мне предлагали странный и совершенно не смешной цирк. Смесь ярмарки с балом-маскарадом. Неужто Бог должен был быть соразмерен этому балагану? Катастрофа! Ведь там были вонючие дымы, пускаемые странно одетыми типами, совершенно неправдоподобные хоральные вопли, издаваемые людьми, у которых не было ни голоса, ни слуха... кич, дешевка... а, все. Одного только Бога я не мог там найти. Не было Его в той толпе, затверженно бубнящей избитые формулы, не было Его в жестяной коробке табернакулума - честное слово, что не сидел Он и в кубке, накрытом блестящей крышкой. Вот была бы потеха, если бы он там сидел.
Но воспоминание о давнем своем представлении о Нем я
Я чувствовал Бога и не верил в Бога, впрочем, точно так же, как и при жизни. Шизофреническое раздвоение... но, может, вовсе и не шизофреническое.
Я вышел из костела и направился в свою подворотню. Приличный шмат дороги. Но прогулки я любил всегда.
Она тоже их любила. Прогулки.
Мы любили ходить вместе и болтать.
И на каждом шагу в мой фильм врезались отдельные кадры - из како-то операционной. Что это, черт подери, могло значить? Асептическая белизна, теплая зелень одноразовых халатов и хирургических масок, какая-то охуительная лампа... Я готов был молиться, чтобы иметь нормальную, столь чертовски нормальную смерть на операционном столе. Чтобы наконец-то был конец, и мое небытие, черная дыра, беспамятство. А, все это не стоит и сломанной копейки... Мне хотелось помолиться Богу, чтобы Его не было.
Никогда до сих пор я не был убитым. А может - может именно так оно и выглядело? Ни бога, ни пустоты, а только какие-то безлюдные города, брошенные машины и жилища...
Ясный перец, было понятно, как хотелось мне отбросить копыта под ножом хирурга. Чтобы, наконец-то, погас этот чертов свет, чтобы фильмы уже не мешались.
Я мучился, как непрощенный грешник. Как некто, кто уже никогда не вернется домой.
Потому-то я и вернулся в свою подворотню. Вернулся, потому что кто-то меня ждал.
Даже если там никого и не было.
* * *
Урчание автомобильного двигателя выманило меня наружу. Я же знал каждую треснувшую плиту на тротуаре возле своего дома.
– А вы чудесно выглядите, - сказал я.
– Честное слово, ваш сотрудник не врал. Вы и вправду совершенно не инфантильны.
"Вольво" (только не новейшая модель, а та, что была чуточку раньше) содержался весьма даже пристойно. Но без фанатизма - на дверце со стороны водителя можно было видеть небольшую царапину, да еще пригодились бы новые шины. Хозяин машины - седоватый, с бородкой, такой вроде бы Шон Коннери носил неплохой даже костюмчик, но (на мой глаз), сшитый не по мерке. Его купили хорошем, дорогом магазине, но и все. Возможно, что сигара была несколько экстравагантной - как-то мне никогда не приходило в голову, будто бы Бог может любить сигары. Но почему бы и нет? Неужто он мог умереть от нее, получив раковую опухоль? Вредить себе, это грех - вот только что могло повредить Ему?
Он был старше, так что я не поперся, протянув лапу - подождал жеста с его стороны. Нормальное, мужское рукопожатие, никакая там не вялая лапка, но и не тиски. Я представился, хотя и предчувствовал, что это лишнее.
– Такая привычка, извините, - сказал я.
– Ведь я же знаю, что вы знаете... что вам мое имя известно.
– Откуда это уважение?
– спросил тот.
– Для особы неверующей я ведь, наверное, никто и ничто? Стою столько же, сколько и старый, облупанный священный баобаб дикарей?