Чтение онлайн

— Ну и заварил ты кашу, — бурчал Каратаев, просматривая газеты. — Умные люди в конце концов поймут, что здесь что-то не то.

Нижегородский успокаивал:

— Понять, что что-то не то, — значит, ничего не понять. О моем участии в этом деле знает восемь человек. Все они предупреждены, что в случае малейшей утечки информации лишатся перспективной кормушки, так что будут молчать, как рыбы в дождливую погоду. О тебе же не знает вообще никто.

— И все же давай отложим второй тур на следующий год. Пойми, что своими затеями ты мнешь историческую ткань, — не унимался Каратаев. — А ведь мы договаривались

о принципе минимального вмешательства… И не уговаривай меня. Нет!.. Так и передай газетчикам.

Савва был неумолим. На этой почве они поссорились и два дня не разговаривали. Убедившись, что компаньон не отступит, Нижегородский вынужден был смириться. Он с прискорбием сообщил газетчикам о переносе сроков проведения второго марафона в связи с болезнью и отъездом на лечение кого-то из своей таинственной команды.

Однажды ранним утром — это было уже в конце марта — Вадим пошел будить компаньона. Установились теплые солнечные дни, и он решил предложить Каратаеву поездку в Альпы. Жить в Мюнхене третий месяц и не воспользоваться близостью прекрасных снежных гор было непростительно глупо.

Но будить никого не пришлось. Дверь в спальню Саввы была приоткрыта, а он сам сидел в полумраке, слегка озаренный светом своего голографического компьютера.

— Ты чего в такую рань хочешь там высмотреть? — спросил Нижегородский.

— Да вот, сличаю тексты реального имперского бюджета на тринадцатый год с тем, что есть у меня. На днях я обнаружил отклонение по итогам сбора косвенных налогов за прошлый год. Например, по сахару вместо ста шестидесяти одного миллиона сто шестьдесят ровно, а по спирту вместо ста восьмидесяти семи только сто восемьдесят пять с половиной. Таможенные пошлины тоже…

— Да брось ты заниматься ерундой, — прервал его Вадим. — Прочти-ка лучше о погоде на два ближайших дня в послезавтрашних газетах, да давай махнем в горы.

— Я не катаюсь на лыжах, ты же знаешь. Поезжай один, если делать нечего. У меня на сегодня запланировано посещение Новой пинакотеки, потом Баварской национальной библиотеки, потом…

— Слушай, Каратаев, — перебил его Нижегородский, — ты что, диссертацию задумал писать?

— А что, если и так? Только бери выше, — Савва потянулся, раскинув руки, — это будет труд, — произнес он слово «труд» так, словно оно состояло из одних прописных букв. — Это будет ТРУД, Нижегородский… Впрочем, об этом пока рано.

— Ну, рано так рано. Так что там с погодой-то?

— В ближайшие дни здесь все окончательно раскиснет. Вот завтрашний номер «Мюнхенского обозревателя», — он кивнул в сторону висящего в воздухе монитора. — Тоже неплохая газетка. Много внимания уделяет спорту и всякой всячине, как из светской жизни, так и из народной. Между прочим, ты знаешь, что лет через десять эта газета станет называться «Народный обозреватель»? [25]

— Что-то знакомое.

— Ее купят нацисты, и со временем она сделается скучной, как английское воскресенье. А завтра, между прочим, в ней напишут, что буквально в пяти минутах от нас произошло убийство. Это будет нынешней ночью.

— Какое убийство? — насторожился Нижегородский.

— Двое залезут в дом, хозяева которого уехали куда-то на несколько дней, но неожиданно для себя бандиты наткнутся на служанку и ее маленького сына.

— И что? Их убьют?

Савва кивнул.

— И еще полицейского, уже в перестрелке на улице. Одного бандита тоже пристрелят, второго же возьмут живым, — добавил он.

В это время в гостиной зазвонил телефон.

— Иди, это тебя, — решительно сказал Нижегородский.

— Почему меня?

— Тебя, тебя. Второй раз уже звонит одна дама. Наверное, из твоей библиотеки.

Как только Каратаев, накинув халат, вышел в коридор, Нижегородский подсел к столику и быстро отыскал на пожелтевшем газетном листе, высвеченном голограммой, заметку: «Убийство на Габельсбергерштрассе». Заметка была совсем короткой, но он успел прочесть лишь половину, когда услышал в коридоре шаги. При появлении Каратаева Вадим сделал вид, что просматривает лежавшие на столике биржевые ведомости.

— Слушай, Нижегородский, — раздраженно заговорил Савва, — это как раз тебя. Какая-то тетка, не то из собачьего клуба, не то откуда-то там еще. Ну иди, чего расселся?

— Викторыч, выручай! — взмолился Вадим. — Скажи ей, что я уехал еще вчера и буду не скоро. Понимаешь, эта фрау положила глаз на нашего Густава и хочет случить его со своей собачонкой. Я уже объяснял ей, что Густав слишком молод для такой ответственной миссии. Скажи, что я уехал в горы (ведь это почти правда) и, скорее всего, уже сломал там ногу.

Катараев в сердцах махнул рукой и снова удалился. Ему пришлось что-то долго объяснять по телефону, и Вадим на этот раз дочитал заметку до конца.

Примерно в час ночи, с пятницы на субботу 29 марта, два известных мюнхенских уголовника, одного из которых звали Крыса, а второго Маркиз, оба гомосексуалисты, войдут с черного хода в дом по такому-то адресу и убьют там в одной из квартир подвернувшихся им под руку молодую женщину и семилетнего ребенка. Когда они выберутся на улицу с тяжелым мешком, их заметит полицейский. Возникнет перестрелка. Крыса будет убит на месте, а полицейский, на подмогу которому подоспеют еще несколько стражей порядка, умрет под утро от полученной раны. Маркиз попытается уйти, но будет схвачен.

Обычная заметка из уголовной хроники столичного города.

Ближе к вечеру так и не уехавший в Альпы Нижегородский отправился по указанному в «Обозревателе» адресу и произвел рекогносцировку на месте будущих событий. Он отыскал тот самый дом, вошел во двор и тщательно осмотрелся. Затем обследовал близлежащие переулки и вернулся домой.

Ночью Вадим, стараясь не хлопать дверьми, тихо вышел на улицу. Минут через десять он снова подошел к дому на Габельсбергерштрассе, 13, хрустя ледком подмерзших лужиц, прошел через темную подворотню во двор и остановился возле черного хода. Было без четверти час. Огрызок луны, отметившей третьего дня новолуние, то появлялся между темных ночных облаков, то надолго бесследно исчезал. Однако свет двух окон в третьем этаже не позволял двору окончательно утонуть в темноте ночи.