Шрифт:
Информация
Уайатт
Серия «Ранчо Лаки Ривер»
Джесика Петерсон
Для тех из вас, у кого сердца, как у диких лошадей.
Не позволяйте им обуздывать себя.
(Но если ковбой захочет связать вас и поступить с вами по-своему, что ж...).
Пролог
Уайатт
Ковбои тоже плачут
ДВЕНАДЦАТЬ
Вырастая в краю скота, рано понимаешь, что жизнь — это азартная игра.
Ты ставишь на то, что дождь пойдёт, а гремучая змея не укусит.
Рискуешь, надеясь, что выбрал правильную породу, правильное время, правильное пастбище.
Вкладываешь всё в веру в то, что есть честь и благородство в заботе о земле и животных, что кормятся с неё.
И даже зная, что всё это лотерея и небо может рухнуть в любой момент, ты всё равно оказываешься неготовым к тому, когда случается трагедия.
— Этого не должно было произойти.
Тяжёлая рука пастора ложится мне на плечо.
— Я так сожалею о твоей потере, сынок.
Я отрываю взгляд от пола, сглатываю ком в горле и натягиваю улыбку. Мне восемнадцать, но я всё ещё нуждаюсь в родителях. Понятия не имею, что мы будем делать без них.
— Спасибо, преподобный Форд. Нам это очень важно.
Сколько сотен раз мы повторяли эту фразу за эту неделю, когда друзья и соседи приходили к нам на семейное ранчо, чтобы нас поддержать?
Сколько ещё сотен раз нам придётся сказать её завтра, в день похорон родителей?
Мой старший брат Кэш ловит мой взгляд с другого конца комнаты. Он сидит на перекошенном диване рядом с нашими тремя младшими братьями и выглядит таким же потерянным и неуютным, как я.
Я всё жду, что мама позовёт меня помочь ей на кухне, заманивая какой-нибудь сладостью, которую только что испекла, а в динамике её старого переносного радио играет Шанайя Твейн.
Но её голос не звучит.
— Я уже не первый год говорю городскому совету, что в центре нужно лучшее освещение, — продолжает преподобный Форд. — Если вам что-то понадобится, только скажите, хорошо?
— Да, сэр. Спасибо, что зашли.
— Это самое меньшее, что я могу сделать.
Он бросает взгляд на диван и качает головой, тяжело вздыхая.
— Пятеро вас... Боже мой.
— Мы справимся.
Из кухни выходит тётя Лолли, сестра мамы, и хмурится, увидев меня.
— Уайатт, милый, тебе нужно поесть. Соседи принесли жареную курицу, выглядит очень аппетитно.
Мой желудок сжимается, рот наполняется знакомым кислым привкусом.
Мама и папа погибли на месте пять дней назад.
Они переходили Главную улицу, когда их сбил пожилой мужчина с просроченными правами, который забыл надеть очки.
Это был их редкий совместный вечер вне дома, они смогли выбраться, потому что тётя Лолли приехала из Калифорнии и предложила посидеть с нами.
С
Но я всё равно держу улыбку.
Мои братья смотрят на меня, и я знаю — если я сломаюсь, они тоже.
Голова раскалывается от усилий удерживать всё внутри — гнев, боль. Я стараюсь не обращать внимания на эту боль, едва могу дышать из-за кома в горле.
— Я в порядке. Спасибо, тётя Лолли.
— Милый, тебе нужны силы. Завтра будет тяжёлый день.
— Она права, — добавляет Кэш. — Пожалуйста, поешь, Уайатт.
— Остался ещё тот шоколадный пирог, который я пекла, — говорит Лолли.
Кэш кивает.
— И энчиладас, которые принесла миссис Уоллес.
— Они такие вкусные, — шепчет Дюк, его голос срывается.
Дюк и Райдер — близнецы. Самые младшие из нас. Им всего четырнадцать.
Слишком, чертовски, мало лет, чтобы потерять родителей.
Но и нам всем тоже.
Глаза жжёт, перед глазами плывёт. Я моргаю, прогоняя слёзы.
— Это твой коварный план — откормить меня до размеров откормленного поросёнка?
Райдер тихо смеётся. Тяжесть в груди чуть-чуть отпускает, прежде чем снова упасть на грудную клетку каменной плитой.
— Пойду проверю переднее пастбище. Поливка утром барахлила.
Я киваю в сторону двери.
— Не задержусь.
Лолли долго смотрит на меня.
— Далеко не уходи.
— Не уйду.
— Не влипни в неприятности, — кричит Кэш, когда я направляюсь к входной двери.
— Обязательно!
Теперь смеются Райдер и Дюк. Смеётся и Сойер, который младше меня на два с половиной года.
Хорошо. Они заслуживают хоть каплю радости после всего этого кошмара.
Оказавшись снаружи в тёплый октябрьский вечер, я закрываю за собой дверь и тут же оседаю на корточки, хватая ртом воздух, как человек, умирающий от жажды. Из глаз текут слёзы.
Я не могу дышать в доме.
Всю неделю я медленно задыхаюсь, вежливо принимая соседей, несущих еду и соболезнования.
Всю неделю я пытаюсь подбодрить братьев, отвлекая их и заставляя смеяться.
Всю неделю я делаю вид, будто мамы и папы на самом деле нет рядом лишь ненадолго.
Я не потерял своего наставника, человека, который научил меня всему, что я знаю, — просто папа уехал в магазин за кормом, и скоро вернётся.
Мамино сердце не разорвалось, когда её сбила машина, летевшая больше пятидесяти километров в час, — она просто вышла полить огород. В этом году тыквы выросли огромные.
Я запускаю руку под ворот рубашки, проводя большим пальцем по тонкому золотому кольцу, висящему на цепочке у меня на шее. Это обручальное кольцо мамы, которое я вытащил из пакета с её вещами, когда нам их отдали в больнице. Не знаю, зачем я его взял. Наверное, просто хотелось сохранить с собой хоть кусочек её.