Чтение онлайн

Решает всё человек. К сожалению, у нас нет возможности вмешаться и что-либо изменить. Повторюсь — решают люди. А они или сошли с ума, или, что вероятнее, изначально были не в себе.

А мы с тобой, дорогой друг, лишь пассажиры на этом корабле с пьяной командой и безумным капитаном. И этот пьяный корабль, кажется, плывёт в никуда… Скоро наступит полная тишина.

Не будет ни мяуканья, столь приятного даже самому избалованному слуху, ни пения, ни лая, хотя я его и не очень люблю, — ты это знаешь, — ни щебета, ни шума ветра в вершинах деревьев, ни звуков дождя, ни гулкой немоты падающего снега…

Ни света — ни тьмы. Мечта старого китайца не осуществится.

«Пусть государства будут маленькими, а население редким. Пусть они слушают друг у друга крик петухов и лай собак. А люди до старости и смерти не посещают друг друга», — сказал он когда-то очень-очень давно.

Боюсь, скоро некому будет слушать, некому и некого посещать.

А ты? Что с тобой? Вспомни по крайней мере о своём возрасте! Нельзя же целую жизнь всё о том же… Конечно, я помню, ты и в юности был большим куртизаном. Но в наши почтенные годы?! Опомнись! Разумеется, я учитываю, что на несколько лет старше тебя, однако, дорогой Бенито, мне кажется, пора взрослеть.

Ты ведёшь себя, как щенок, впервые выпущенный на свободу, или как котёнок, освоившийся с новой обстановкой и сразу забывший о всяческом приличии. Я сам был таким. Но всему своё время, любезный де Шарон, свой час, свои радости и, к сожалению, невзгоды. Однако, признаюсь, я немного тебе завидую. Сохранить до такого возраста юношескую, я бы сказал, детскую непосредственность и пылкость сердечных влечений — большая редкость в наши дни — я бы добавил, больные дни, заражённые ненавистью, глупостью, злобным невежеством и нездоровыми фантазиями… Воистину, всё возвращается на круги своя… Так вот, сохранить то, что сохранил ты, почти чудо или, прости, недомыслие.

Мы живём с тобой в дурное время. Думаю, бывали времена и пострашнее. Но в наши дни как-то особенно отчётливо выяснилось, что человек неисправим, что он безнадёжен, что история ничему никого не учит. А следовательно, её, возможно, и нет, а есть дурная бесконечность круга.

И по этому своему первому и последнему кругу человек то бежит вприпрыжку, то ползёт, то бредёт, словно слепец без поводыря, то невинный, как дитя, бодро марширует под барабанный бой. От недавней подлости, от не забытых, не остывших ещё преступлений он возвращается по кругу к, казалось бы, давно изжитому безумию, пока вновь не окунается по горло в кровь и дерьмо. И тогда снова продолжает движение всё по тому же неизменному замкнутому кругу, из которого нет выхода, кроме конечного и желанного самоистребления. Чтобы закончилась наконец эта псевдоистория монстра, назвавшего самого себя человеком.

Дорогой Шарон, извини за некоторую резкость тона и запоздавшие нравоучения. Ты, конечно, прав. Всё это не более чем слова. Но их поднимает из глубины на поверхность сознания усталость, разочарование, одиночество или, скорее всего, полное, совершенное и ясное понимание не конца, нет, напротив… Понимание того, что ничего ещё и не начиналось, что всё, что было до этого, не более чем черновик, проба пера, причём неудачная, даже безобразная. Думаю, произошла какая-то ошибка. Вполне вероятно, непоправимая. И ничто уже никогда не начнётся. Мир начал делать мастер, а закончил работу подмастерье — графоман и штукарь.

Так чего же стоило ожидать?

Дорогой

друг, я утомил тебя своим ворчанием или, точнее, старческим брюзжанием. Я согласен, моё шипение несносно. Поэтому немного поэзии, которую ты так любишь. Вот тебе в «утешение» сонет твоего любимого Микеланджело:

Молчи, прошу, не смей меня будить. О, в этот век преступный и постыдный Не жить, не чувствовать — удел завидный… Отрадно спать, отрадней камнем быть.

По-моему, дорогой Шарон, эти слова подходят ко всем векам так называемой истории, от сотворения мира до его исчезновения. И чем скорей он исчезнет, провалится в ту тьму, из которой он вышел, тем лучше.

Ещё раз прости за тон. Хотелось написать совсем другое… Но настроение…, но состояние…, но то, что происходит вокруг… У меня возникает подозрение, что дело не в строе, не в общественных, политических или экономических системах, а в феномене, называемом Homo sapiens, — ах, Линней, Линней, какое заблуждение, — феномене человека, который один излишне жизнерадостный антрополог назвал «столь необыкновенным и столь озаряющим». Какое всё-таки легкомыслие! Чисто французское! Скажу больше, чисто человеческое!

Ты знаешь, дорогой друг, я часто не хочу просыпаться по утрам, не хочу открывать глаза, не хочу проживать ещё один бессмысленный, глупый и подлый день… Конечно, свет и во тьме светит, и тьма не объяла его. Но он светит не мне, не тебе, не нам…, никому… Он вообще не светит. Он просто есть. Как есть Бог, который ни добро и ни зло, а просто Бог — и на этом всё, точка.

Но для слабого, смертного и по сути своей одинокого существа этого, боюсь, недостаточно. Как говорил Ангелус Силезиус, — не помню, проходили ли мы его в Университете, кажется, в годы нашего учения он не был включён в программу, а зря…, — да, как говорил Силезиус: «Бог всегда отсутствует. Чем ближе мы к нему, тем дальше он от нас».

Жаль, что дело обстоит именно так. Ведь в конце жизни мы остаёмся наедине с ним и только с ним, поскольку он оказывается единственно достойным собеседником. Но этот собеседник всегда в отъезде. Он в дальней командировке без указания места и цели поездки.

Так что, драгоценный мой Бенито де Шарон, вечный и пылкий узник одной и той же страсти, можно сделать вывод, что диалог никогда не состоится.

Хотя, как верно заметил Сент-Эвремон: «Богу недостаёт нас, а нам недостаёт его».

С наилучшими пожеланиями твой

Якоб фон Баумгартен 7.07.19… Санкт-Петербург

Вчера пришло твоё письмо. Оно, честно признаться, меня огорчило. Ты слишком печально смотришь на этот мир. Он не совсем такой, каким ты его представляешь. В нём, несомненно, присутствует всё то, о чём ты пишешь.