Тюрьма
Шрифт:
— Говорит Ален. Прости, что побеспокоил.
— Да, для меня это очень трудный, мучительный день и…
— Именно поэтому я и решил тебе позвонить. Вокруг дома, наверно, толкутся фотографы и журналисты.
— Полиция пытается держать их на расстоянии.
— Мне, пожалуй, не стоит у тебя показываться?
— Я тоже так считаю.
— Что касается завтрашнего дня…
— Нет, нет, на похоронах тебе присутствовать не следует.
— Это я и собирался тебе сказать, поскольку я муж убийцы. А кроме того…
Какой бес в него вселился?
— Это
— Да, все. Поверь, я огорчен до глубины души. Повторяю: я здесь ни при чем. В этом теперь убедилась и полиция.
— Что ты им еще рассказал?
— Ничего. Просто были допрошены мои сотрудники. И полицейские побывали на улице Лоншан.
— Ты думаешь, эти подробности доставляют мне большое удовольствие?
— Мои соболезнования, Ролан. Передай тестю: я сожалею, что не могу повидаться с ним. Он хороший человек. Если я ему понадоблюсь, он знает, куда звонить.
Бланше, не прощаясь, повесил трубку.
— Это был муж?
— Да, мой свояк.
В глазах Минны блеснуло что-то, похожее на насмешку.
— Чему ты улыбаешься?
— Так. Вызвать такси и отвезти чемодан? Ален заколебался.
— Нет, лучше уж я поеду сам.
Как-никак, а все-таки он и Мур-мур были привязаны друг к другу. Вероятно, это была не любовь, не то, что люди называют любовью. Просто Мур-мур в течение многих лет жила подле него. Всегда была рядом.
Как это она сказала Рабю? «Я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь на суде, но там мы будем далеко друг от друга».
А если ее оправдают? У Рабю слава: девять из десяти его подзащитных непременно бывают оправданы.
Ален мысленно увидел, как входят друг за другом в зал судья, заседатели, прокурор, присяжные. Вид у них торжественный и значительный. Старшина присяжных с расстановкой читает:
«По первому пункту обвинения… невиновна… По второму пункту обвинения… невиновна…»
Шум в зале, быть может, крики протеста, свистки. Журналисты протискиваются сквозь толпу и бегут к телефонным кабинам.
А она? Что тогда она? Он уже видел: вот она стоит в темном платье, а может быть, в костюме, между двумя конвойными. Что же она сделает?
Рабю повернется к ней, пожмет руку. А она? Будет искать глазами Алена? И что сделает он, Ален? Будет стоять и смотреть на нее?
Или, может быть, она улыбнется кому-то другому?
«…Передайте, что я не хочу его видеть. Если мы и встретимся, то лишь…»
Куда она пойдет? Сюда, где все ее вещи лежат на привычных местах, она не вернется. Пришлет за вещами или отправит ему список, как сегодня утром?
— О чем вы задумались?
— Ни о чем, крольчонок. Он похлопал ее ниже спины.
— У тебя крепкие ляжки.
— А вам что, нравятся дряблые? Он чуть не… Нет, не теперь. Надо ехать на улицу Рокетт.
— До скорого.
— Обедать будете дома?
— Вряд ли.
— Тогда до завтра.
— Ну что ж. До завтра, крольчонок.
Ален
Он посмотрел на девушку, покачал головой и повторил:
— До завтра, крольчонок!
Ален вручил чемодан равнодушной надзирательнице, сел в машину и поехал по каким-то малознакомым улицам. Минуя ограду кладбища ПерЛашез, где на ветвях тут и там еще висели поблекшие листья, он подумал, не здесь ли завтра похоронят Адриену.
На каком-нибудь кладбище у Бланше наверняка есть фамильный склеп. Этакий внушительный монумент из разноцветного мрамора. Ален звал ее не Адриеной, а Бэби. Ведь и она была всего-навсего еще одним занятным зверьком в его зоологической коллекции.
Через несколько минут Мур-мур откроет чемодан и с серьезным лицом, нахмурив брови, станет раскладывать платья и белье.
Устраивается на новом месте. У нее теперь своя, отдельная от него жизнь. Он безуспешно пытался представить себе ее камеру. Собственно, он ничего не знал о порядках в тюрьме Птит-Рокетт и досадовал на свою неосведомленность.
Дали ли ей свидание с отцом? Интересно, как они говорили? Через решетку, как показывают в кино?
Он очутился на площади Бастилии и направил машину к мосту Генриха IV, чтоб затем проехать вдоль Сены.
Пятница. Еще неделю назад, как почти всегда в этот день, он с Мурмур катили в своем «ягуаре» по Западной автостраде. Маленькие машины хороши для Парижа. Для дальних поездок у них был «ягуар» с откидным верхом.
А она вспоминает об этих поездках? Не пришла ли она в отчаяние от мрачной обстановки, которая теперь ее окружает? От постоянного, неистребимого запаха хлорной извести?
Выбросить все это из головы! Она решила не видеть его. Он и глазом не моргнул, когда Рабю передал ему ее слова, но у него по спине пробежал холодок. Слишком многое стояло за этими словами!
В сущности, Мур-мур, подобно некоторым вдовам, вероятно, испытывает теперь чувство освобождения. Она вновь обрела себя, свою личность. Она не будет больше жить на привязи при другом человеке, звонить ему по два раза в день и потом ехать на свидание с ним.
Она перестанет быть бессловесной. Отныне будет говорить не он, и не его станут слушать, а ее. Уже сейчас она для адвокатов, судей, надзирательниц, начальницы тюрьмы лицо самостоятельное и представляет интерес сама по себе.
Когда сворачиваешь с автострады, дорога ныряет в лес. Там, за рощей, посреди лугов стоит их «Монахиня». В прошлом году на рождество они купили для Патрика козу.
Мальчик большую часть времени проводит с садовником, добряком Фердинандом. С ним ему куда интереснее, чем с няней, мадемуазель Жак. Это ее фамилия — Жак. Патрик зовет ее Мусик. Вначале это коробило Мурмур. Она была всего-навсего «мамой», а самым главным лицом для Патрика была Мусик.