Чтение онлайн

– По недоразумению моему готов: честь имею вас проздравить, батюшка Владимир Андреич, и честь имею вас проздравить, благодетельница наша Марья Ивановна. Проздравление мое приношу вам, Надежда Владимировна, - говорил он, подходя к руке барина, барыни и барышни, - а вам и выразить, не могу, отнесся он к невесте.
– А вам осмеливаюсь только кланяться и возносить за вас молитвы к богу, - заключил он, обращаясь к жениху, и раскланялся перед ним, шаркнувши обеими ногами.

– Позови же и других, - сказал Владимир Андреич, желая перед зятем похвастать количеством дворни.

– Не молоденьки ли еще, батюшка Владимир Андреич?
– заметил

Спиридон, видно, не желавший, чтобы прочая прислуга удостоилась чести поздравления.

– Нет, позови, - повторил Кураев.
– Преуморительный старик!
– продолжал он, когда Спиридон вышел.
– Впрочем, довольно еще здоровый: больше делает у меня молодых-то.

– Какое, папа, больше делает, ничего не может делать, - перебила блондинка.

Владимир Андреич значительно посмотрел на дочь.

– Он преусердный, престарательный, - заметила Марья Ивановна, вторя мужу.

Между тем Спиридон Спиридоныч прошел в девичью.

– Ступайте вы, егозы: проздравьте господ-то!

– Да что, приказано, что ли?
– спросила баба с сердитым лицом.

– Приказано не приказано, а порядок такой. Эх вы, необразованные! Смотрите, хорошенько поцелуйте у всех руки.

– Спиридон Спиридоныч, поучи-ко, как поздравить-то, - сказала с насмешкою молоденькая горничная, очень хорошенькая собой, так что в нее был, говорят, влюблен какой-то поручик.

– Ну, как проздравлять!
– отвечал Спиридон Спиридоныч, очень довольный тем, что у него просят советов.
– Известно как: имею-де счастие обличить вам свое проздравление.

Научивши таким образом, старый лакей прошел в лакейскую и там велел идти к поздравлению.

В залу начала входить целая гурьба горничных, с различными лицами и талиями. Все начали подходить сначала к руке жениха и невесты, а потом к Владимиру Андреичу, Марье Ивановне и Наденьке. Молодые свои поздравления бормотали сквозь зубы и улыбались, но старые говорили ясно и с серьезными лицами. Спиридон Спиридоныч и в этот раз не утерпел, чтоб не поздравить еще: он подошел к жениху, говоря: "Честь имею еще раз кланяться!" - поцеловал руку и шепнул ему на ухо: "Я, батюшка, иду в приданое за Юлией Владимировной". Павел хотел было дать ему денег, а вместе с тем вспомнил, что и всем следовало бы дать; но денег с ним не было; это еще более его сконфузило.

Наконец, поздравления кончились, и скоро сели за стол. Жениха и невесту поместили, как следует, рядом, но они в продолжение целого обеда не сказали друг другу ни слова. Юлия сидела с печальным лицом и закутавшись в шаль. Что же касается до Павла, то выражение лица его если не было смешно, то, ей-богу, было очень странно. Он несвязно и отрывисто отвечал Владимиру Андреичу, беспрестанно вызывавшему его на разговор, взглядывал иногда на невесту, в намерении заговорить с ней, но, видно, ни одна приличная фраза не приходила ему в голову. Блондинка нехотя рассказывала матери, что поутру их поваренок очень больно треснул чью-то чужую собаку, зашедшую в кухню ради ремонта, так что та, бедная, с полчаса бегала, поджавши хвост, кругом по двору, визжала и лизала, для уврачевания, расшибленный свой бок. Вообще всем как-то было неловка.

После обеда Павел хотел ехать домой, но Владимир Андреич не отпустил. К вечеру невеста сделалась внимательнее к Павлу: она получила от папеньки выговор за то, что была неласкова с женихом, и обязана была впредь, особенно при посторонних людях, как можно больше обнаруживать чувства любви и не слишком

хмуриться. Часу в восьмом съехались друзья Владимира Андреича: откупщик, председатель уголовной палаты, статский советник Коротаев, одним словом, тузы губернские. Пошли новые поздравления. Павел очень конфузился, невеста делала над собою видимое усилие, чтобы казаться веселою. Скоро гости уселись за карты. Юлия подошла, села около жениха и начала с ним разговор.

– Вы не любите играть в карты?

– Нет-с, не люблю.

– А я так очень люблю... я умею даже в штос... Меня выучил один мой cousin [15] ; он теперь, говорят, совсем проигрался.

Павел ничего не отвечал; разговор прервался.

– А вы где до сих пор жили?
– заговорила опять Юлия.

– Я жил в Москве.

– Что ж вы там делали?

– Я учился в университете.

– Учились? Который же вам год?

– Двадцать второй.

– Зачем же вы так долго учились?

– У нас велик курс: я был четыре года в гимназии да четыре в университете.

– Сколько же вы времени учились?

– Восемь лет.

– Как долго!.. Вам, я думаю, очень наскучило. Я всего два года была в пансионе, и то каждый день плакала.

– Я не скучал.

Разговор опять прервался.

– Я здесь не думал остаться, - начал Павел после продолжительного молчания.

– Зачем же остались?

Читатель, конечно, согласится, что на этот вопрос Павлу следовало бы отвечать таким образом: "Я остался потому, что встретил вас, что вы явились передо мною каким-то видением, которое сказало мне: останься, и я..." и проч., как сказал бы, конечно, всякий молодой человек, понимающий обращение с дамами. Но Павел если и чувствовал, что надобно было сказать нечто вроде этого, проговорил только:

– Я остался по обстоятельствам.

– Напрасно. В Москве, я думаю, веселей здешнего жить.

И здесь опять следовало Павлу объяснить, что ему теперь в этом городе веселее, чем во всей вселенной; но он даже ничего не сказал и только в следующее затем довольно продолжительное молчание робко взглядывал на Юлию. Она вздохнула.

– Вы так печальны!
– едва слышным голосом проговорил Бешметев.

– На моем месте каждая была бы грустна.

– Отчего же?

Невеста отвечала только горькою улыбкою.

Вечер кончился. При прощании Юлия сказала жениху довольно громко, так что все слышали:

– Жду вас завтра.

Павел вышел от Кураевых в каком-то тревожном и полусознательном состоянии. Приехав домой, он с несоответственной ему быстротою вбежал, не снимая шинели, к матери и бросился обнимать старуху.

– Матушка! Я женюсь, - повторял он несколько раз.

Но больная не отвечала ничего на ласки сына и, кажется, ничего не понимала, хотя он и старался в продолжение получаса втолковать ей, что он нашел невесту, сговорился и теперь счастлив. Старуха ничего не отвечала и только крестила его, глядя на него каким-то грустным взором. Он вышел от матери и лег на постель. Но, видно, ему не спалось и, кажется, очень хотелось поделиться с кем-нибудь своими ощущениями, потому что он велел было закладывать себе лошадь, но, не дождавшись ее, пошел пешком к сестре. Пройдя несколько переулков, он задохнулся и принужден был остановиться.