Ты, только ты
Шрифт:
У нее имелась только одна фотография мамы, тусклая, сделанная с большого расстояния, на которой черты лица молодой женщины сливались в одно бледное пятно. Отец мало рассказывал Фэб о матери, называл ее белобрысой молчуньей и сетовал на то, что дочь не унаследовала ее фигуры вместо куриных бабьих мозгов. Мачеха Фэб, Куки, с которой отец развелся в прошлом году, после очередного выкидыша, говорила, что мать Фэб была не так уж плоха, как это выдумывает Берт, просто сам Берт очень тяжелый в быту. Фэб любила Куки. Она красила девочке ногти «Розовым совершенством»
— Что ты дашь мне за это? — спросил Рид. Она знала, что не должна показывать ему, насколько ей хочется заполучить это фото, иначе он придумает что-нибудь ужасное.
— У меня уже есть целая куча таких фотографий, почему я должна тебе что-то давать?.. Он вскинул руки над головой:
— Отлично. Тогда я просто порву ее.
— Нет! — Она невольно рванулась к нему, и это движение сказало Риду о многом.
Его темные глаза злорадно сузились. Фэб почувствовала, как острые челюсти стального капкана защелкиваются вокруг нее.
— Как сильно ты этого хочешь? Она затрепетала:
— Просто отдай ее мне.
— Сними свои штаны, и я отдам.
— Нет!
— Тогда я порву ее. — Он зажал края фотографии пальцами.
— Не делай этого! — Голос ее дрожал. Она закусила щеку изнутри. — Ты не сделаешь этого, Рид. Пожалуйста, отдай ее мне.
— Я уже сказал тебе, как ты должна поступить, Жирная Ослица — Нет. Я пожалуюсь отцу.
— А я скажу ему, что ты — хитрая маленькая лгунья. Кому из нас, как ты думаешь, он поверит?
Они оба знали ответ на этот вопрос. Берт всегда принимал сторону Рида.
Слеза стекла по щеке Фэб, капнула на ткань безрукавки, образовав темное бесформенное пятно.
— Рид, пожалуйста.
— Снимай штаны или я порву ее.
— Нет!
Он чуть надорвал квадратик, и Фэб не смогла сдержать всхлипа отчаяния.
— Снимай!
— Пожалуйста, не надо! Не надо, Рид!
— Ты собираешься это делать, плакса? — Рид увеличил надрыв.
— Да! Прекрати! Остановись, и я сделаю это! Он опустил фотографию. Сквозь слезы она видела, что надрыв не очень велик — косой зигзаг длиной не более дюйма. Его глаза скользнули по телу Фэб и замерли на одной точке. Фэб переступила с ноги на ногу. Рид облизнул губы:
— Поторопись, пока сюда кто-нибудь не пришел. Ужасный, тошнотворный комок подкатил к горлу Фэб. Она медленно расстегнула верхнюю пуговку шорт, прикоснулась к замку «молнии». Слезы жгли ей глаза, руки не слушались.
— Не заставляй меня, Рид, — прошептала она. Слова слетали с губ Фэб вперемешку со странным бульканьем, словно ее горло было полно воды. — Пожалуйста, отдай мне фото.
— Я же сказал тебе — поторопись! — Он даже не смотрел ей в лицо, он просто впился взглядом в ее промежность.
Отвратительный вкус во рту Фэб стал еще резче. Она медленно стянула шорты со своих полудетских бедер, затем позволила им упасть. Они ломаной восьмеркой легли у ее ног, мгновенно покрывшихся гусиной кожей. Фэб холодела от стыда, стоя перед своим мучителем
— Теперь дай ее мне, — попросила она.
— Сначала сними трусы.
Она старалась не думать ни о чем. Она попыталась спокойно, как перед сном, поддеть тугую резинку большими пальцами, но руки ее на этот раз совсем отказались повиноваться. Она молча стояла перед ним, сглатывая слезинки, и знала, что не позволит ему рассматривать себя там.
— Ну же! — требовательно произнес Рид.
— Я не могу, — прошептала она.
— Делай, что тебе говорят! — Его маленькие глазки потемнели от ярости.
Рыдая, она замотала головой.
Хищно оскалив зубы, Рид разорвал драгоценную фотографию пополам, затем разорвал половинки и швырнул клочки к ногам Фэб. Он вмял их каблуком в землю, потом расхохотался и убежал.
Натянув шорты, она присела возле белеющих в траве клочков. Потом встала на колени. С одного из обрывков ей навстречу метнулись огромные глаза, чуть вскинутые к, вискам, как и ее собственные. Она, вздрагивая, вытерла слезы и сказала себе, что все будет хорошо. Она разгладит клочки и аккуратно склеит их в нужном порядке.
Руки Фэб тряслись, когда она складывала обрывки, уголок к уголку — сначала верхние, затем нижние. Когда фотография была восстановлена, сердце девочки вновь сдавила ледяная рука. Жирные усы, нарисованные чернилами, темнели над верхней губой ее матери.
Двадцать один год минул с тех пор, но сердце Фэб по-прежнему щемила боль перенесенного унижения. Вот почему она так не любила вспоминать о своем детстве — к этим воспоминаниям всегда примешивались издевательская ухмылка Рида и презрительная усмешка отца.
Что-то мягкое коснулось ее ноги, и Фэб, бросив взгляд вниз, увидела Пу, смотревшую на нее полными обожания глазами. Она подхватила собачку на руки и понесла к дивану, где уютно устроилась, поглаживая белую шерстку. Старинные напольные часы мерно тикали в углу просторной гостиной. Когда Фэб стукнуло восемнадцать, эти часы стояли в кабинете отца. Она запустила тонкие, с покрытыми розовым лаком ноготками пальчики в хохолок Пу, и в памяти ее неожиданно всплыл тот теплый августовский вечер, когда жизнь ее изменилась окончательно и бесповоротно.
Ее очередная мачеха, Лара, прихватив двухмесячную Молли, уехала в Кливленд навестить свою мать. Фэб, будучи в ту пору уже вполне сформировавшейся девушкой, сидела дома, готовясь к поступлению в Маунт-Хоулиок. При других обстоятельствах она никогда не удостоилась бы чести попасть на престижную вечеринку знаменитой футбольной команды, но ее отец устраивал прием в собственном особняке, и волей-неволей ее пришлось занести в список приглашенных. К тому времени Берт уже приобрел права на владение «Звездами» и был одержим футбольными страстями. Рид играл за «Звезд», и Берт сделал значительный взнос в Атлетический фонд, что сделало Рида чрезвычайно влиятельным членом команды.