Чтение онлайн

— Зачем пришел? — пытаюсь чем-то себя занять: ставлю чайник и достаю чашки, чтобы сделать кофе. Как он попал в квартиру, не спрашиваю, потому что, очевидно, он все ещё хранит у себя ключи от моей квартиры. Неужели у нас и замки на дверях с Машей одинаковые? Ну не жизнь, фильм какой-то.

— Я ведь ответил. Соскучился.

Дима не похож на себя. Он слишком молчаливый, довольно грустный и задумчивый. Обычно с ним проще, а тут словно с чужим человеком в комнате сижу. Мы, конечно, отдалились в последние дни, но не настолько же,

чтобы неловкость в воздухе витала…

— Врешь.

— Не вру, цыпленок. Я соскучился. Мы почти перестали общаться.

— Мы обсуждали это по телефону. Прекратить общение было не моей инициативой. Ты утонул в своей Маше и забыл об окружающих, наплевал на всех, кому ты дорог, а теперь приходишь и говоришь, что мы перестали общаться. Да ну? И с чего бы это?

— Мне нравится, что ты перестала скрывать характер, цыплёнок.

Чуть не сорвалось с языка, что это произошло благодаря ему. На самом деле. Это он научил меня стоять за себя и не опускать руки, когда тяжело и больно. Причем делал это не специально. Просто иногда одним словом переворачивал весь мой мир.

— А мне не нравится, что ты вламываешься в мою квартиру ночью.

— Тебе нравится, — он хохочет.

Мне нравится.

— Нет, Дима. Меня это бесит. Соскучился? Посмотрел? Можешь идти.

И он снова молчит. Снова странно смотрит, щурится и сжимает челюсти, напрягая шею.

А я не знаю, что ещё говорить. В любви признаться? Ни за что. Попросить уйти? Десять раз уже просила. Язвить? Не реагирует он никак.

Поэтому просто наливаю кофе, ставлю Диме чашку и сажусь напротив, делая обжигающий глоток приятной горечи, глядя Диме прямо в глаза.

И он смотрит.

И тело мурашками от его взгляда покрывается, потому что так он никогда не смотрел ещё.

Как будто… Как будто у него внутри такая борьба происходит, что и меня ненароком зацепить может. Страшно, но интересно сильнее, именно поэтому взгляд не отвожу, а смотрю в упор.

Нас разделяет стол. Небольшой совсем, мы практически локтями касаемся. Как некстати вспоминаю, как мы потеряли голову на этом столе. Было все иначе… Никакой Маши, никаких сильных чувств. Только что-то новое, неизведанное, дикое, живое.

И ведь времени совсем мало прошло, а мир перевернулся так, как будто все хорошее было вечность назад.

Теперь мы сидим за этим столом и смотрим друг на друга, словно это в последний раз. Серьезно. В мелодрамах так смотрят либо влюбленные, которые по какой-то причине расстаются, либо старики, которые встретились и поняли, что всю жизнь любили и потеряли кучу времени.

От сравнений и понимания происходящего хочется плакать, но я стойко держусь. Не нужно это сейчас. Слёзы не помогут, сделают только хуже.

Дима протягивает руку и касается пальцами моей щеки, доводя до мурашек. Вся злость испаряется, даже слова о сравнении с Машей мигом назад забрать хочется.

Он не смотрит так, словно сравнивает. Он смотрит на

меня. В душу и сердце, через глаза, наверняка от подступающих слез уже покрасневшие.

Мне жарко и холодно одновременно, а Дима продолжает касаться, сводя с ума. Обводит щеки, трогает нос и аккуратно ведёт дорожку по переносице, переходит на лоб, поглаживает, по закрытым глазам, вискам, снова щекам и искусанным от нервов губам. Мимолётно, как пёрышком, словно изучает или… Запоминает. Запоминает, чтобы помнить в разлуке. Вспоминать, потому что не будет видеть.

Я не выдерживаю.

Слёзы катятся по щекам.

И Дима осторожно стирает их пальцами.

Открываю глаза и вижу, что он смотрит с улыбкой, но с такой грустной, что от боли сжимается сердце.

Я не знаю, что происходит в его голове и душе, и не хочу знать. Но я бы все отдала, чтобы он так смотрел на меня каждый день. До конца жизни.

— Дим, уходи, пожалуйста.

Нервы не выдерживают этой пытки. Желание послать все к черту и поцеловать его просто невыносимое. И на сердце больно, и душа плачет, и я на грани истерики. Ещё каких-то пару дней назад все было просто, понятно, весело и интересно, а сейчас рушится по кирпичику, а я не то что строить заново, я даже уворачиваться от этих кирпичей не успеваю.

Но Дима все понимает. И за это я благодарна ему больше всего. Он всегда понимал.

Потому что кивает на мою просьбу и встаёт из-за стола, одним глотком допив остатки кофе.

Ему дерьмово, я это вижу. А мне не легче. Мы вдвоём попали в какой-то тупой жизненный круг, из которого не можем выбраться.

Он встаёт и подходит ко мне, поднимает за руку и обнимает так крепко, что я тону в его запахе и теплых руках. Готова стоять так вечно, только… Только сама же попросила его уйти.

Дима обнимает меня несколько минут, мы стоим ночью на кухне с дерьмовым освещением, обнимаемся и молчим, но молчание настолько громкое, что закладывает уши.

Я уверена на миллион процентов, что этим визитом Дима ставит точку в наших с ним любых отношениях.

И это больно. Хоть и правильно.

Он отстраняется, наклоняется и целует меня в лоб, жмурясь, словно от боли. И я жмурюсь. Потому что больно на самом деле.

— Не провожай, — ещё один поцелуй в висок и через несколько секунд сердце рвется одновременно со звуком захлопнувшейся двери.

Я в клочья.

По будильнику на пробежку после ночи в обнимку с ведром мороженого и просмотра сопливых фильмов сложно, но надо. Пообещала, значит нужно выполнять.

Встаю с трудом, но отговаривать от пробежки себя не собираюсь. Во-первых, нужно вырабатывать силу воли. Во-вторых, я точно уверена, что Димы сегодня там не будет.

У меня была целая ночь, чтобы осознать и отпустить, поэтому с разложенными по полочкам мыслями действую гораздо адекватнее.