Твоими глазами

Annotation

Первая попытка самоубийства Симону не удалась. Его лучший друг, по имени Питер, уговаривает директора непонятного медицинского учреждения — института нейровизуализации — заняться Симоном. Ценою этой рискованной помощи может оказаться сознание врача, пациента и его друга. Эксперименты уводят всех троих в их детство, в огромную пивную бочку, к сиреневой ящерице на стене детского сада, к проникновению в чужие сны и постепенному и непростому возвращению их собственной памяти. «Твоими глазами» (2018) — последний на сегодня роман знаменитого датского писателя. Как обычно, категорически не похожий на все остальные

его книги.

Питер Хёг

Часть первая

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

* * *

notes

1

2

3

4

Питер Хёг

Твоими глазами

PETER H?EG

Gennem dine ojne

roman

Питер Хёг

Твоими глазами

Роман

Перевод с датского Елены Красновой

Часть первая

* * *

О существовании этой клиники я впервые услышал в больнице города Нюкёпинга, на Зеландии, где мой названый брат Симон оказался после первой попытки самоубийства.

У Симона была отдельная палата, и когда я открыл дверь, он сидел на кровати, в белой больничной футболке, голова его казалась непропорционально большой по сравнению с телом.

Как у двухлетнего ребёнка.

Его мать когда-то рассказывала мне, что роды у неё были тяжёлыми, как раз из-за размеров головы.

Теперь эта голова казалась ещё больше, чем прежде.

У Симона была жена, дети и половина жизни за спиной. Про него вполне можно было сказать, что он в прекрасной физической форме, он регулярно занимался в спортзале и бегал по утрам. Человек по натуре обаятельный и деятельный — так о нём многие говорили. Но в этой обстановке, в больничной палате, казалось, что и тренированное тело, и склад характера — всё это лишь скорлупа, призванная защитить того, кем он на самом деле был. А был он на самом деле маленьким мальчиком.

Мы разговаривали вполголоса. О том, что он помнит из случившегося за последние дни, а помнил он немного. Он выпил две бутылки крепкого спиртного, проглотил сотню таблеток парацетамола и сел за руль.

Симон говорил об этом с каким-то сдержанным, обескураживающим достоинством.

В эти минуты мы снова оказались так же близки, как в детстве.

И благодаря этому я начал кое-что понимать. Не то чтобы я мог облечь это понимание

в какие-то слова, лишь позднее мне удалось всё сформулировать, но как-то физически я почувствовал, что поступок его имел смысл, что попытка самоубийства была попыткой ребёнка расколоть скорлупу, как-то пробиться к окружающему миру. И было очень важно, чтобы этот ребёнок не оказался вновь заперт в самом себе.

Если он снова окажется взаперти, будет следующая попытка. И она уже удастся.

*

Полчаса спустя вошла медсестра и сказала, что Симону пора отдохнуть.

Она проводила меня до конца коридора.

— Ему невероятно повезло, — сказала она.

В каком-то смысле было очень странно услышать такие слова. Она говорила о человеке, который только что пытался покончить с собой.

— Он выжил, несмотря на таблетки и алкоголь. И не погиб в аварии. Полицейские сказали, что, по свидетельству очевидцев, он съехал под откос, машина перевернулась и, пробив ограждение, вылетела в поле, откуда снова въехала на шоссе. Но он выжил. Остался жив, несмотря на парацетамол. У любого другого человека такая концентрация посторонних веществ в крови вызвала бы необратимое поражение печени, которое неизбежно приводит к летальному исходу. Но, похоже, его организм с этим справился. Пока ещё рано говорить, что всё уже позади. Но мы надеемся, он выкарабкается. То есть на самом деле он трижды избежал смерти. Ему невероятно повезло.

* * *

Мы росли вместе — в Кристиансхауне, в те годы, когда в этой части города жили в основном люди небогатые. Мне было пять лет, а ему четыре, когда мы впервые встретились на детской площадке позади церкви короля Кристиана. Мы с мамой нередко ходили туда по воскресеньям, там были песочницы, скамейки, дикий виноград, серые стены, залитые солнцем, и необыкновенная тишина.

Если какой-то человек становится значимым для тебя на всю жизнь, ты никогда не забудешь первую встречу с ним. Может быть, потому, что первый взгляд по-особому внимателен. Может быть, потому, что у нас нет никаких ожиданий, нет общего прошлого, мы встречаемся такими, какие мы есть, и между нами может произойти то, что трудно выразить в словах.

Я помню пушок на его щеках, румянец. Стриженные под машинку волосы. Взгляд, обращённый к нам с мамой, — настороженный и в то же время совершенно открытый.

Мы с ним затеяли какую-то игру, и, очевидно, через некоторое время мама поняла, что Симон с сестрой одни на площадке. Двое детей, четырёх и двух лет — без взрослых.

Потом мы отправились провожать их домой, и, хотя мама ничего и не говорила, я чувствовал, что она встревожена.

Они жили на улице Вильдерсгаде, в самой глубине двора. Когда их мать открыла дверь, я отметил, что моя мама несколько растерялась.

С того дня мы старались как можно больше бывать вместе. Он часто приходил к нам и обычно приводил с собой свою сестру, Марию.

Иногда им разрешали остаться у нас ночевать. Если мы просили маму об этом, она, как правило, ничего не имела против и отправлялась на Вильдерсгаде, чтобы договориться с их матерью — у неё не было телефона.

Она была матерью-одиночкой, работала уборщицей по ночам, большую часть дня спала, а соседи по очереди присматривали за детьми.

Случалось, что маме не хотелось её будить, и она просто оставляла ей записку.