Чтение онлайн

Он сознательно повторял про себя «эмоции-эмоции-эмоции», пока слово не потеряло всяческий смысл. Аутотренинг, если угодно. Слово потеряло смысл, работа обрела смысл.

Хотя со стороны кто бы глянул: бессмысленной работой поутру занимается Ломакин! что ему, делать больше нечего?!

Он не спеша, тихоходом проехался на «вольво» мимо оставленного вчера «жигуля» – за ночь почему-то не ободрали, бывает-бывает. Потом покрутил по улицам и выбрался на Невский, далее – до Московского вокзала (давненько, что называется, мы здесь не были!), далее, мимо вокзала, чуть-чуть по Старо- Невскому и – поворот на Суворовский проспект. Прямиком почти до Смольного. Но не до Смольного – свернуть влево, не доезжая. Ага,

еще свернуть. Вот здесь, на богом заброшенной Тверской, и стопанемся, и припаркуемся – от громадины «Ауры плюс» по прямой метров пятьдесят, по закоулкам – все двести-триста. Ниче! Для Ломакина триста метров – не круг, прогуляется. Не сейчас. Потом. Рано пока! Семь утра.

Он пешочком прошел от Тверской назад к Суворовскому. Поймал «частника». Обратно, к площади Труда. Вышел. Прогулялся. До оставленного вчера «жигуля». Открыл без ключа. Сел за руль. Двинулся. Все туда же, к «Ауре плюс», но на сей раз тормознул не на задворках, а у парадного подъезда. Вот парадный подъезд. Торжественный день. Солоненко с каким-то испугом…

С каким-то не тем испугом. Не с ужасом живого, перед которым вдруг возникает мертвец, доподлинный мертвец… Нет. С мимолетным испугом, когда тебя внезапно окликают из-за спины и ты вздрагиваешь, оборачиваешься и с облегчением выдыхаешь: «Уф! Ну ты меня напуга-ал!».

Я убью его, может быть, в этот раз, подумал Ломакин дорогой. Мельком подумал, не как об окончательно решенном, но как о вполне вероятном. Весьма вероятном – что-что, но в магазин «вальтера» теперь-то Ломакин вогнал все пятнадцать патронов, что-что, но перед солоненковцами, когда и если возникнет форс-мажор, незаряженным пугачом лучше не размахивать, лучше зарядить – уж у солоненковцев- то не пугачи, если вспомнить «комнату Синей Бороды» на Большой Морской.

Ломакин, сидючи в «жигуле», ждал. Он был у центрального входа в восемь. Если Слою с утра не в банк, то он, Слой, появится в девять. Если же ему, Слою, – в банк, то придется куковать до часу дня. Ого! Тогда, если из банка Слой появится вместе с Антониной – главный бухгалтер как-никак. Нежелательно бы. Желательно бы Слоя одного, без сопровождения. Он, Ломакин, сам его сопроводит. Антонина же по идее должна была в семь, ну в полвосьмого, получить факс из Баку: свидетельство о смерти некоего Ломакина Виктора Алескеровича.

Он, Ломакин, не переоценивает полноту чувств Нинниколаевны к нему, Ломакину, но тем не менее… Какая-то реакция должна быть?! Неужто скользнет взглядом по бумаге («A-а! Ну-ну!») и – в банк! А без главного бухгалтера генеральный директор в банке – как… как без главного бухгалтера.

Стали подъезжать машины. Точность – вежливость новоявленных королей-бизнесменов. Сколько их тут, эх-ма! Только солоненковской «девятки» все нет и нет. Впрочем, еще без десяти. Еще без семи. Еще без пяти. Уже без трех!

Вот она!

То-о-олстый-то-о-олстый Слой выпыхтелся из «девятки», завозился. Ломакин неслышно подкрался сзади. Вполголоса произнес абсолютно безэмоционально, просто обозначая себя:

– Привет, Слой.

Солоненко сильно вздрогнул. Замер, вжав уши в плечи. Не обернулся. Не сразу обернулся. Будто мозжечком чуял: сейчас долбанут, а тогда лучше и не оборачиваться. Наконец все же ме-е-едленно-ме-е-ед-ленно обернулся. И, узнав Ломакина, с облегчением выдохнул:

– Уф! Ну ты меня напуга-ал!

Ломакин пожал плечами: чего бы вдруг, мол! Но про себя почти восхитился: экий Слой, а?! или у Слоя нервы кремень, или… н-не знаю что! Солоненко испугался, да. Но – ЖИВОГО Ломакина. Не ОЖИВШЕГО, просто живого.

– Давно прибыл?

– Только что. Утренним рейсом. Вот… не заезжая, прямо сюда, к нам! – Ломакин состроил мину прежней бестолочи. Удастся ему обмануть Слоя, не удастся – дело десятое. Поверит Слой компаньону, что тот и дома еще не был (на

Раевского), и к друзьям не заглянул (на Большую Морскую), не поверит Слой… – дело двадцатое. «Вальтер» – весомый аргумент. Ствол под ребро и – марш к себе в кабинет, приобними друга-компаньона, приобними, давно не виделись, истосковались (ствол под ребром! чувствуешь?!). Мимо турникетов, мимо. Пропуск! Улыбайся, Слой, улыбайся – или вылетит птичка… и застрянет в клетке, в грудной клетке, в твоей, Слой, в твоей!

Но «вальтер» извлекать не пришлось. Слой покладисто пригласил:

– Здорово! Очень вовремя. Пошли, покумекаем. Ты помнишь, что завтра – последний день?

– Говорили же: неделя! – сыграл просителя Ломакин.

– Правильно. Неделя. Банковская неделя. Суббота-воскресенье – операции не ведутся. Так что, Витек… Молоток, что вернулся! Пошли, пошли!

– Я только машину поставлю на сигнализацию! – обратил внимание господина генерального директора на обнову.

Господин генеральный директор обратил внимание. Даже на цыпочки привстал, чтоб получше номера углядеть: ага, питерские номера. Когда успел, супермен ты наш? Прикидывался казанской сиротой и вдруг – на колесах. Слой благоразумно остался на месте, не то двинешься по инерции за бывшим партнером, чтоб поближе рассмотреть обнову, высказать несколько поощрительных междометий, по резине постучать, по капоту похлопать, а бывший партнер хвать тебя, тюк по темечку, швырк на заднее сиденье и – куда подальше-поукромней. Показное дружелюбие Ломакина ни в коей мере не могло обмануть Слоя. Даже наоборот – оно могло лишь насторожить и вызвать легкий мандраж. Чего Ломакин и добивался. Слой сделал шажок-другой по ступенькам – поближе к парадному подъезду.

Не вибрируй, дурашка! Не станет Ломакин скручивать тебя посреди Шпалерной на виду у прохожих, под наблюдательным прищуром белогвардейского Феликса, – мы же партнеры, Слой, ты че?! Забыл?

Слой не забыл. Слой как раз напомнил: сегодня четверг, а завтра последний день. Слой с места в карьер готов покумекать с Витей, как бы вытащить Витю из безнадеги. Правда, Витя не производит впечатления безнадежного. Еще неделю назад производил, а теперь, ишь ты, даже на «тачке» прикатил! Оно конечно, «тачка» для бизнесменов определенного ранга – не роскошь, точно. Но! Кто же это приподнял «нашего супермена» до определенного ранга? Или тот в натуре – правая рука азерботной мафии? Обратился к землякам… Вот так подпустишь «дурочку», ан глядь… и осуществилось.

Ломакин по-хозяйски порылся в «бардачке», по- хозяйски поставил на сигнализацию, по-хозяйски хлопнул дверцей – одно слово: собственник! Он поймал напряженный взгляд уважаемого Евгения Павловича, ответил взглядом восторженного щенка: мол, ниче машина? молодец я?

Молодец, молодец. Но уважаемый Евгений Павлович обманчиво толстокож, он чуток: этот щ-щенок, ни бельмеса не смыслящий в Большой Игре, опять его, уважаемого Евгения Павловича, Слоем обозвал. Знает же, как «Слой» раздражает уважаемого Евгения Павловича, объяснил же щ-щенку весьма доступно и не так давно. Какие-такие козыри пришли к щенку-трюкачу при последней сдаче? Ведь на мизере сидел. Или блефует? Да нет, он, щ-щенок, слишком дурак в Большой Игре, чтобы умело блефовать. Значит, есть козырь.

Единственный был козырь у Ломакина – смерть Гургена. Внутренне, по ощущениям. Не козырь, который разыгрывают. Им бьют. Наотмашь. С холодной, безжалостной яростью. Предварительно доведя соперника до полного замешательства и потери ориентации: что там у него, у щенка, за козырь? может, доиграем и… пронесет? Не пронесет.

– Хороша? – горделиво спросил Ломакин.

– Да-а… – преувеличенно оценил Слой. – Купил?

– Угнал! – саркастической ноткой подтвердил Ломакин, что – купил. – В моем возрасте несолидно в метро кататься. Так ведь, Слой?