Чтение онлайн

Ломакин псевдонеумело попятился, в готовности к таи-цобаки, к элементарной защите уходом. Не встречать же амбала блоком, блок погодит – преимущество возрастает, если противник не в курсе этого преимущества. Хм! Если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь, если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься: приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение. Кто сказал?! Сунь-цзы сказал… Давно. Двадцать пять веков минуло, как Сунь-цзы сказал.

Амбал Елаев не слышал про Сунь-цзы, амбал Елаев пер и пер по нахалке…

Прихожая-зало, – простор хоть для марафонских танцев до состояния загнанности, а потом пристрелить, не так ли?! У Ломакина нет времени для долгого

вальсирования, у Ломакина каждая минута на счету, а тут… связался черт с младенцем!

Амбал Елаев полагал чертом себя, младенцем – его. Не младенцем, если строго, а… жильцом отсю- у-уда. То есть Ломакин – не Ломакин, даже не Мерджанян, даже не Петенька. Он – тот самый элодей, живший за ЭТОИ дверью в ЭТУ комнату пять (семь?) лет назад. Что значит – живший?! Живущий! У амбала Елаева пошел сдвиг по фазе: вот он! Который ментов ТОГДА вызвал! Который на зону сдал! Из-за которого жизнь поломатая! Ж-ж-жилец!

Не жиле-е-ец ты, с-сука, не жиле-е-ец! Кро-о-олик! Ты на этом свете не жиле-ец! Кро-о-олик!

Достаточно. Ломакин не то чтобы утомился, но пора-пора смирить смирение. Эдак действительно все на свете протанцуешь – и раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три. Вы полагаете? Я полагаю!

Достаточно. Он положил амбала на раз-два-три. Амбал, отвлекая козой, решил было, что отвлек, и ударил левой (так-так, левша!). Ломакин скрутил корпус и перешел в киба-дачи за спину – раз-два. Три – это он уже от щедрот добавил каге-цки, короткий боковой, протыкающий.

Проткнул…

… Елаев отбывал не по сто второй и не по сто третьей. Не было на его совести ни умышленного убийства, ни отягчающих обстоятельств. Впрочем, совести у него тоже не было. Амбал Елаев в голодноталонную годину озверел от социальной несправедливости: почему Тихону Василичу все, а ему, Елаеву, ничего?! Ему, Елаеву, оказывается, надо куда-то переться, в очереди за талонами стоять, в очереди за крохами по талонам стоять, в очереди приемного пункта бутылок стоять, чтобы талоны было на что отоварить! А Тихон Василичь, падла, на всем готовеньком – без очередей, без талонов, без мордобоев! Старушка, Настасья Филипповна, бабка Ася, от себя последнее отрывает – Тихона Василича потчует: рыбки-рыбки! Сердобольная! У нее бы сердце болело за Елаева, когда он, здоровый мужик, без куска, без стакана мается! У нее бы сердце болело за него, когда из-за херни какой-то здоровый мужик пять лет в Крестах тубиком становился! Конечно, херня! А че он такого сделал?! Ну, зарезал Тихона Василича! То есть приманил по первоначалу – ногтем поскреб по клеенке, эта падла – прыг, он и придушил. И освежевал. Крови, конечно… Неаккуратно. Поддал сильно. Иначе разве стал бы вообще?! Ну, зажарил. Почти кролик! Тут – сосед. Че тут, говорит? Кролик, говорю. С тебя, говорю, фуфырь, с меня, говорю хавка. Пошел, достал где-то, поставил. Приняли. Сосед-то ногу объел и говорит: кыс-кыс-кыс, Тиша, Тиша, на, на, погрызи! Потом в сковородку уставился – глядел-глядел и блеванул! И – на Елаева! С ножом! И бабка Ася туда же: милиция! убивец! Потом… не-е- нич-че не помнит Елаев, а очухался в ментовке, в капэзэ. По хулиганке два года намотали, потом довесили, еще довесили. В сумме – пятера. А сосед, падла на суде топил: нож – подсудимого, подсудимый сначала кота зарезал, потом решил соседа. И бабка подвякивала: изверг-убивец!…

Ломакин держался настороже. Амбалу Елаеву продлили от двух до пяти явно не за примерное поведение. Очевидный типаж подловитого истерика, еще и усвоившего зэковские манеры. То есть: кореш, звини, кореш, ошибка вышла, звини! но, улучив момент, ногой в пах н-на, с-сука! но, поймавшись и глотая воздух, сипеть: Шутка, кореш-ш-ш, ш-ш-ш-утка, не понял?! – мелко-мелко моргая поросячьими ресницами, изображая большое удивление, пьяно выжидая очередного удобного мига. Во, бля, он, Елаев,

почти в законе, почти полосатик – а тут какой-то задохлик вырубает его и вырубает.

Ты, кореш, не бзди, я добрый сегодня! Поэтому тебя жалею, кореш! Если я щас разозлюсь, то тебе не жить, кореш! Че ты там умеешь – мне побоку, кореш! Мы на зоне не таких ломали, кореш! Твое счастье – я сегодня добрый!… Н-на, с-сука!… Уй-й-й- йх-хь. Уй, бля, больно, падла! Ты че, в натуре, я ж тебя просто проверял, умеешь или нет. Ты по жизни вообще кто, слышь, кореш? Накапай еще?! Накапаешь? Или жалко? A-а, то-то! Капай-капай, кореш. И я тебе забуду. Все забуду. Потом один раз по хлебалу дам – и забуду, кореш!… А этим сукам-падлам ничего не забуду! Где эта сука-падла теперь живет, а?! Ты, кореш, зна-а-аешь, ты же с ним менялся! Ты где раньше жил? А он поменялся и думает: я его не найду?! Н-н-найду! О! Кореш! Он же тебя подставил! В натуре! Я же думал: это ты, это он! Адрес, дашь, вместе пойдем! За такие подставы у нас в Крестах… Н-н-на!… У-у-уб-б… ля-а-а! Че, опять не понял?! Я опять тебя проверял! Почки, с-сука! Добрый я сейчас – вот твое счастье! Слышь?! Живи у меня, кореш! Прямо тут! Нравишься, понимаешь? Или я у тебя, понял?! Ты слушай-слушай! Ку-у-уда пошел?! Наза-а-ад, падла, команды не было!

Я слушаю-слушаю. Я никуда. Звонят…

Херня! Назад! Хорошо сидим! Слышь, мне уже и не встать. Че у тебя за водяра? Ку-у-уда?! Я сказал, сиди! Ну, ты у меня только вернись!…

И пока Ломакин со злорадством на уме и сочувствием на языке сообщал новости петру-первому (Какие новости, мастер? – Е-есть новости…), новоявленный квартиросъемщик бушевал в комнатенке, распечатанной хозяйским пинком ноги. Амбал Елаев грозился-матерился, порывался наружу, в зало, грохотал собственным упавшим баскетбольным туловищем, звенел бьющимся стеклом, орал, что он вышел подчистую, а его опять заперли. Амбал Елаев сулил смерть лютую и корешу, и соседу, и бабке Асе. Нассу в глаза – программа минимум.

Ломакин не запирал сидельца, он просто плотно прикрыл дверь, чтобы шум и ярость не рвались столь бурным потоком, не заглушали трубку. Сиделец просто застрял на продавленной тахте – тяжелый стол- ампир слишком тесно прижимал, не давая точки опоры: только приподнимешься и – плюх обратно на задницу. Маловато королевство, маловато.

Ломакин, посвящая петра первого в курс последних событий, соображал на ходу и корректировал этот курс. О старушке не обмолвился. За него обмолвился громогласный Елаев: Убью-у-у с-суку! Ломакин задним умом просожалел, что прикрыл дверь, но и сквозь нее было слышно. Петру первому – слышно.

Часок продержишься, мастер? Раньше нам никак.

Не нанимался!

– Наймем. Не обидим, мастер).

– Уже обидел. Я комнату продаю, а не санитаром в дурдоме работаю! Вот могу милицию вызвать… – Блеф, но беспроигрышный: милицию им, петрыэлтерам, не на-а-адо.

Милицию нам не на-а-адо… – протянула трубка, – Ну, сорок минут можешь подождать?

Нет. У меня встреча. Бизнес. И зачем тебя ждать?

Да-а… – уткнулся лбом в вопрос петр первый. Действительно, зачем? Зэка сдал – зэка принял? – Лады! Загасить его можешь? На время! Или запереть…

– У него нож… – сказал Ломакин. Во-во трусить стыдно, храбриться глупо.

Какой еще нож?

– Кухонный. Ладно, пока мы говорим, я уже опаздываю.

Мастер! Погоди, мастер!

Никак, Встреча… – и он дал отбой. Еще секунд пятнадцать постоял, складывая ситуационную мозаику. В одно целое. Получится? Должно! Иначе – гроб… с музыкой. Он вернулся к сидельцу.

А-а, пришел?!! То-то, падла! Сядь и накапай еще.

Он сел и накапал еще, Елаеву. Не себе. И так рожа заплыла, со вчерашнего бы очухаться. Смирнофф убавился еще на полные два стакана с тех пор, как Ломакин пожертвовал бутыль в пользу амбала. Или во вред. Почувствуйте разницу!