Чтение онлайн

В это время другой легионер, юркий и вертлявый, тоже зажег фонарик и забегал по хате, заглядывая на печь, за печь и под нары. Третий стоял молча и наблюдал за происходящим.

— Все дома? — спросил рыжеусый.

Никто ему не ответил.

Тогда рыжеусый подошел к лежанке Панаса и толкнул его кулаком в плечо.

— Ну, ты… поднимайся! — приказал он.

Панас покорно привстал на постели.

— Ты ходил к отцу?

Словно ножом полоснули Панаса эти слова. В голове вихрем закружились мысли. Если он задал такой вопрос, значит, знает, что Панас ходил к отцу.

Первый приступ Страха

прошел.

— Ходил! — решительно ответил Панас после короткой паузы.

Рыжеусый похвалил его за то, что он говорит правду, и спросил уже более спокойно:

— А где твой отец?

— Не знаю.

Рыжий строго взглянул на Панаса, покачал головой.

— Как это не знаешь? Ты же сегодня собирался идти к отцу, ну?..

Что было сказать Панасу? Он действительно собирался идти к отцу. Но вдруг у него мелькнула мысль — не хитрит ли с ним этот рыжий дьявол? Он в свою очередь пустился на хитрость:

— Днем я к отцу не хожу.

— Врешь! — крикнул рыжеусый. — А куда же ты ходишь днем? — Он уже решил, что поймал Панаса с поличным, но Панас без смущения ответил:

— Хожу на болото лозу резать: скотину кормить надо. У нас забрали сено.

Эти слова сбили рыжеусого с толку.

— А что тебе сказал отец?

— Сказал, чтобы я к нему больше не ходил.

— А где ты с ним встречался?

— В лесу.

— О чем же вы говорили?

— Обо всем: о скоте, о кормах…

— А еще что сказал отец?

— Сказал, что до весны домой не вернется.

— Врешь, чертов сын! — заорал рыжий.

— Паничок! — сказал Максим. — Отец наш старик. Ему семьдесят лет. Погорячился, сам страху набрался, а теперь боится домой вернуться.

— Го-о, боится! А большевик почему стоял тут на квартире?

И еще громче крикнул Максиму:

— Отвечай, где старый пес?

Бабка Наста кубарем скатилась с печи и упала в ноги рыжему:

— Паничок! Золотенький! За что на нас напасть такая? Последнее сено забрали, скотина с голоду дохнет. Старик из дому сбежал. А он же не виноват. Его били, швыряли… И за что вы нас мучите?

Рыжеусый с важностью наклонил свою разбойничью физиономию и презрительно взглянул на бабку Насту. Но не обмолвился ни словом, будто бабка и не заслуживала того, чтобы откликнуться на ее мольбы, а когда она снова начала умолять его, крикнул:

— Молчать!

И на этом закончил разговор.

— Ну, парень, — обратился он к Панасу, — собирайся!

А когда Панаса выводили из хаты, он сказал, отчеканивая каждое слово:

— Придет к нам отец, выпустим парня на волю.

Дед Талаш и Мартын Рыль, рассказав друг другу о своих злоключениях, стали совещаться, что предпринять, куда направиться. Деда тревожили мысли о доме, но особенно беспокоил вопрос, отчего не пришел Панас. Тревога эта легла тяжелым камнем на сердце деда.

Мартын Рыль тоже думал о доме, жене и детях, о своем хозяйстве. Им обоим нужно было на что-то решиться, выяснить свое положение, покончить с неуверенностью в завтрашнем дне.

Мартын Рыль встречался с разными людьми, и все в один голос рассказывали о жестокостях легионеров, об их бесчеловечных поступках. Эта жестокость вызывала возмущение повсюду, где захватчики наводили свои

порядки, беспощадно расправляясь с беднотой и с теми, кто активно выступал с большевиками. Возмущение против панов и легионеров кое-где выливалось в восстания, и оккупанты прилагали все усилия, чтобы усмирить непокорных. А разоружение конвоя, в котором принял участие Мартын Рыль, несомненно еще подольет масла в огонь, захватчики станут бдительнее и безжалостно расправятся со всеми, кто покажется им подозрительным. Слушал дед Талаш эти, невеселые, рассказы, и гнев против легионеров-захватчиков заполнил его сердце, проник во все тайники его души. Он не находил слов, чтобы выразить свою смертельную ненависть захватчикам.

— Резать, рубить, жечь их, гадов!

Но сейчас положение было такое, что прежде всего надо было остерегаться, как бы не попасть в руки злодеев.

Вепры, где жил Мартын Рыль, находились дальше села деда, до которого было километра четыре. Вдвоем им идти было веселее и спокойнее, особенно если принять во внимание карабин Мартына. Вот почему они приняли такое решение: зайти к деду Талашу, разузнать, как обстоят дела, поесть и заночевать, если представится возможность. А уж там видно будет, что делать потом.

Сквозь ночную темень, по глухим тропинкам направились изгнанники к своим очагам.

Не доходя километра полтора до села, они обогнули болото у самой околицы, сделали большой круг и медленно двинулись к хате Талаша, часто останавливаясь и настороженно прислушиваясь.

Была уже глубокая ночь, пугавшая путников своим затаившимся безмолвием. Там и сям мерцали тусклые огоньки в окошках, навевавшие тоску и тревогу. Эта пустынность и тревожная тишина делали особенно невыносимым бесконечное завывание собаки где-то вдали. Вскоре к ней присоединился лай других собак, тонкий, пронзительный и сердитый. Наконец собачья свора унялась, и над селом воцарилась гулкая тишина.

Дед Талаш и его спутник молча ждали, пока не прекратился собачий лай. Они притаились в кустах. Вдали неясно вырисовывался черный силуэт дедова двора.

— Постой, голубь, здесь, а я разузнаю, как та и и что, потом дам тебе знать.

Мартын остался в кустарнике, а дед Талаш скрылся в темноте. Осторожно приблизившись к низенькому окошку своей хаты, дед прислушался, потом тихонько постучал в замерзшее стекло. Бабка Наста не спала. Горькие думы о Панасе и деде Талаше не давали ей покоя. Робкий, осторожный стук сильно взволновал ее, заставил учащенно забиться сердце: этот стук она слышала не раз за долгие годы совместной жизни с Талашом. Она быстро, насколько позволяли силы, подбежала к окошку и так же тихо постучала. Троекратный ответный стук снова донесся до ее слуха.

У бабки Насты сомнений больше не оставалось. Она набросила на плечи тулупчик, надела на босу ногу шлепанцы и на ходу растолкала спящего Максима.

— Отец пришел! — сказала она только и бросилась отворять дверь, стараясь не шуметь.

Переступив порог своего дома, Талаш остановился.

— Что слышно? — спросил он бабку Насту.

Она ответила не сразу.

— Панаса забрали.

Дед вздрогнул. Острая боль подступила к самому сердцу.

— Когда его забрали?

— Вчера ночью. Ворвались в хату, все перетрясли, мучили нас, допытывались, где ты.