Чтение онлайн

— А меня… — МакБайшкнэ замялся на долю секунды, а потом назвал прозвище вместо полученного неделю назад «временного» взрослого имени: — А меня — Финн.

— Хорошее имя, — Энайр улыбнулся, качнул в воде ногой, спугнув стайку резвых мальков. — Особенно, если понимать, что оно означает.

— Всего лишь то, что у меня светлые волосы, — юноша пожал плечами.

— Иногда говорят, что не бывает неверных ответов; бывают неверно понятые задачи.

МакБайшкнэ собрался было ответить, что его имя касается лишь только его самого, — и ответить резко, — но почему-то не сделал этого. Возможно, добродушное,

хотя и с лукавинкой, лицо сидящего на бревне человека просто не располагало к грубости. Вместо этого назвавшийся Финном спросил:

— Ты слышал, как я подходил? У тебя хороший слух, Энайр.

Тот снова усмехнулся.

— Да нет, не слышал. Не переживай за свое умение тихо ходить по лесу, мальчик, — с ним все в полном порядке, тебя не услыхал бы даже какой-нибудь пугливый мыш.

— Но ты ведь поздоровался со мной.

— Ну и что? Я просто понял, что ты подошел.

— Но как?

— Как? Не знаю. Как медведь, спящий в берлоге, чувствует в дни Имболка приход весны? Ясно, что не ушами. Да и какая разница?

Они помолчали.

— Садись рядом, — сказал Энайр, спустя время, за которое солнце успело опуститься ниже и коснуться холмов. — С этого места прекрасно наблюдать за закатом.

Финн присел на бревно.

— Ты часто приходишь сюда смотреть на закат? — спросил он.

Энайр пожал плечами:

— Часто, когда это сочетается с другими моими занятиями.

— А чем ты занимаешься еще?

Энайр не ответил, и Финн подумал уже, что тот не расслышал вопроса, когда его новый знакомый вдруг заговорил — чуть приглушенно, чуть распевно:

Я собираю слова.

Я смотрю на закат.

Я слушаю звезды.

Я беседую с дубом, я пою для орешника —

В глубине леса, где зеленая тишь.

Я жду Лосося.

Я молчу о многом:

Я собираю Слова.

Финн вдруг ощутил некое неясное волнение, словно предчувствие события.

— О чем ты говоришь? — спросил он. — Что значит «собирать слова»?

— Настоящие слова нельзя просто придумать. Они — вокруг нас, и в нас самих тоже: в красках заката, в мерцании звезд, в шуме ветра, в улыбке девушки. Их — настоящие слова — можно только собирать, как дары.

Финну показалось, что он почти понимает, что имеет в виду странный его собеседник. Но… он никак не мог ухватить это понимание, оно ускользало от него, как вода из неплотно сжатой горсти.

— Энайр, — попросил он, — пожалуйста, скажи мне какие-нибудь из тех Слов, что тебе удалось собрать.

В час, когда Солнце касается моря,

Ветер

стихает;

Над зеленью трав,

над ручьями в долинах,

над фьордами в скалах

Повисает безмолвье.

Долог был день.

Над Тропою Предела —

покой и усталость.

Золотом выстелен путь на закат;

Одиноким мерцаньем

Из далеких пределов,

От самого Солнца,

Накатит волна.

Мягко плеснет на блестящую гальку

под скальным обрывом

И вынесет Слово.

Энайр замолчал.

Солнце на западе последний раз сверкнуло меж вершинами холмов и скрылось за горизонтом.

— О Энайр, — сказал Финн. — Могу ли я просить у тебя разрешения остаться здесь хоть ненадолго и учиться твоему Искусству?

Было тихо, только плеснула в реке у камней рыба. Финну показалось, что он видел мелькнувшую над водой спину большого лосося.

2

Лейнстер, среднее течение Боанн

весна года 1465 от падения Трои,

ночь того же дня

Энайр привел Финна в свою избушку, стоявшую на опушке леса неподалеку от того места, где юноша вышел к реке. В очаге еще ровно светились угли; хозяин вытянул лучинку из аккуратной связки на полке, зажег ее от углей, запалил фитилек масляного светильника, — хотя в окно еще лился неяркий вечерний свет.

— Садись, мальчик, — сказал он Финну, указывая на лавку у стены и сам присаживаясь у очага.

Финн опустился на лавку, разглядывая обстановку жилища мага. Энайр положил в очаг полено, достал откуда-то кусок сыра, разрезал его на несколько частей.

— Так чему же ты хочешь учиться у меня?

Финн задумался, принимая протянутый сыр.

— Меня учили слагать заклятья, и говорили, что я неплохо овладел этим Искусством, — сказал он медленно (Энайр едва заметно кивнул). — Это… тоже поэзия, но то, что ты называешь «собиранием слов» — что-то совсем другое. Я не прав?