Триумфатор
Шрифт:
Командующий ушел вглубь палатки, за матерчатую стену, открыл свой личный сундучок с деньгами и отсыпал каждому по 10 сестерциев серебра. А Дождю – 12-ть, потому что понимал: лидера нужно поощрять, к тому же будет у него среди литенов свой человек, которого всегда можно противопоставить их вождю.
Теперь сам камень. Мартелл было хотел, чтобы его бросили перед шатром командующего на площадке. Но трибуны посчитали это дурным знаком, к тому же соседство идола с аквилами было оскорбительно для знамен легионов.
Поэтому валуну, как живому существу, отвели особую палатку, куда его втащили, а тот просто промял под собой
Череп с рогами все-таки внесли в его шатер и бросили у входа – обезглавленное чудовище у ног проконсула – красивый символ. Правда, легаты шарахались от рогов, ну да невелик испуг!
Странно только, что Карра, ворча, убралась спать на кухню – заявила, что боится оставаться на ночь под одним кровом с древним богом, который явно разгневан.
Боится? Под его-то защитой? Так низко проконсул себя не ценил. Трястись от детских страшных сказок, бабьих россказней? Ну, дух, ну леса, ну с рогами! Не его ли, Авла, меч должен быть единственным законом под этим пологом?
Очень рассердившись, проконсул заснул один, хотя и одиночество отрадно – никто от него ничего не хочет.
Холод, внезапно охвативший среди ночи, показался каким-то не в меру зимним. Словно среди отрадной весенней темноты вдруг ударили заморозки. Или сырая прель леса своей погребной затхлой стылостью повеяла на походное ложе Мартелла. Он заворочался и попытался плотнее закутаться в одеяло. Последнее оказалось на месте – не упало, не сбилось в ногах. Но холод не отступал.
Вместе с ним пришел прямо-таки парализующий страх – без причины, лишенный источника, необъяснимый, он точно поднимался из глубины собственной души и находил подкрепление вовне – холод был и изнутри, и снаружи. Должно быть, так чувствуют себя мертвецы. Если мертвецы вообще хоть что-то чувствуют. Они остыли сами, но вокруг них – и снизу, и сверху – сырая земля.
Вот каким – набитым землей – ощутил себя Авл. Словно все его кости сгнили, а сверху остался только траченный гнилью мешок человеческой кожи, в который попали падаль и разложившаяся трава. Еще проконсул запомнил запах прелых листьев – сырого ковра, расстеленного в лесу. Именно этот запах заставил его повернуть голову в ту сторону, откуда тот шел наиболее явственно.
И вот там, на фоне стены шатра, светлой от одного из горевших на улице костров, проконсул увидел тень. Громадную, раза в полтора выше, чем обычный человек. Сначала он не понял, что с тенью не так. У нее были и руки, и ноги, и торс. Но не было головы. То есть совсем – на месте плеч торчал бугорок шеи, но ни черепа, ни чего-то похожего на кочан.
Тень точно что-то искала, шарила по земле руками. Склонялась, шла, как будто ее тянуло прямо к палатке командующего. Наконец, скользнула внутрь и распрямилась на пороге. Если бы у тени была голова, то она уперлась бы в поперечную балку, так высок был гость. Казалось, именно в матерчатой прихожей тень нашла что-то важное. Точно наткнулась на ощупь. Торжествующий вздох, который она издала, поколебал и палатку, и воздух вокруг нее и, казалось, весь лагерь.
А потом тень взгромоздила на свои широченные покатые плечи череп с
Гость? Тот вел себя, как хозяин. Не прятался. Не крался. Напротив, надвигался на лежащего без движения Авла. Тот не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Не мог даже вздохнуть.
Ужас первой ночи на марше повторился. Грудь сжало тисками, как будто на проконсула был надет тяжелый панцирь и невероятно жал. Чужой, узкий. Дышать нельзя. Змеи-волосы горгоны оплетают ребра, сдавливают их, проскальзывают внутрь, до самого сердца.
Тем временем тень Цернунна надвинулась на Мартелла и наклонилась над изголовьем. Запах прели стал совсем невыносим, смешавшись со сладковатым ароматом гниения плоти и тяжелой звериной вонью, которая стоит в спертом воздухе на нижних этажах цирка, где держат хищников, прежде чем выпустить их на арену. И в таких местах он тоже бывал.
Плох консул, который не спускался на самое дно – в трактиры, портовые публичные дома, казармы, не бывал на собраниях катамитов, не оставался на пирах до оргий и не щекотал горло павлиньим пером, чтобы, очистив желудок, снова набить его подгнившей рыбой из Сидона. Плох, плох, очень плох… Но не хуже, чем теперь. Даже языком не в силах ворочать. Точно разбил удар.
Еще секунда, и тень сожрет его. Авл почувствовал, что всем своим большим грузным телом впечатался в походное ложе, ощущая, как прогибаются под ним широкие ремни. Если бы они только могли прогнуться до пола!
Захотелось стать маленьким-маленьким, сжаться в комочек. Мартелл вновь почувствовал себя ребенком. Что-то в нем самом отвечало Цернунну, тьма притягивала тьму. В этот миг он точно знал, что поселившийся в нем когда-то мрак – вовсе не защита от мрака внешнего. Они тянутся друг к другу, хотят соединиться, а для этого рвут его на части, просто выворачивают наизнанку, так что грудная клетка вот-вот разойдется и выпустит то, что спрятано в ней, глубоко-глубоко.
Бог лесов и зверей наклонил над проконсулом свою уродливую голову, смрадное дыхание обдало лицо Авла. Его белые волосы взмокли и налипли на лоб.
Как вдруг страшный гость отшатнулся от него, точно Цернунна кто-то окликнул, позвал издалека. Запретил приближаться к Авлу, проглотить его. С крайней неохотой тварь подчинилась. Ее словно держали на поводке и тянули от кровати проконсула. Это делал кто-то, кого тварь ненавидела, но боялась.
Мартелл понимал, что не сам напугал Ценонна – не он был причиной ухода. Тень шатнулась назад, слилась с уличной темнотой и исчезла. Но та тьма, что засела внутри него самого, еще долго не могла успокоиться: все рвалась вслед ушедшему чудовищу, все хотела его нагнать и припасть к нему. Точно и домашний лар, и божество дикарей, и еще многие-многие маски были одним и тем же существом, порванным на кусочки мрака и разбросанным по полям и весям. Каждому человеку, городу, племени, роду… Всем – обрывок непроглядной, густой грязи. Вымазывая ею себя изнутри, люди от патриция до пастуха в горах становились равны во зле, в глазах темного хозяина, как его ни назови.