Триумф Клементины
Шрифт:
Это было странное трио. Все были в лохмотьях, с зияющими локтями. Все имели грязные, подозрительные воротнички — первый признак падения. У всех на лице были следы страданий и нужды. Хьюкаби — со впалыми щеками, слезящимися глазами и черной бородой; Вандермер — маленький, дряхлый, рыжий, с резкими чертами лица и жадными глазами волка; Биллитер — жалкие остатки здорового цветущего мужчины, с черными седеющими усами. Все они были духами прошлого — бывшими людьми — и теперь, только раз в неделю возвращались в мир, жили на земле, которую унаследовали; несколько часов говорили о вещах, которые когда-то любили и снова уходили
Счастливый Квистус председательствовал за столом. Обычно он был очень сдержан с гостями; но здесь, между старыми друзьями, он чувствовал себя свободно. В его глазах благодаря своему падению, они приобрели больше ценности. Он не спрашивал их о причине, доведшей их до такого состояния. Ему было достаточно их расположения к нему и он был доволен, что его состояние позволяло ему немного скрасить их жизнь.
— Я бы удивился, если бы вы, приятели, знали, как я ценю эти вечера, — улыбнулся он.
— Греческие собрания, — заявил Хьюкаби.
— Я вспоминал о них рядом с Noctes Ambrosians [1] , — сказал Вандермер.
— Наши побьют их, — согласился Хьюкаби.
— Я думаю, мы можем больше всех судить об этом. Я недаром был в Колледже Христова Тела в Кэмбридже. Я знаю все эти прения — одно педантство… Нет нашей опытности.
— Я не так учен, как вы, — закрутил свои драгунские усы Биллитер, — но мне бы хотелось развить свой ум.
1
Ночи пьющих напитки богов ( лат.) (Здесь и далее переводы и примечания Ю. Беляева.)
— Вы знакомы с «Noctes», Хьюкаби? Какого вы о них мнения? — спросил Квистус.
— Мне кажется, что вам они понравятся, — заявил Хьюкаби, — потому что вы ученый, а не литератор. По-моему же они бестолковы.
— Я не нахожу их бестолковыми, — запротестовал Квистус. — Но по-моему, они претенциозны. Мне не нравится их неискренность, бесшабашный тон и невозможные Пантагрюэлевские банкеты.
Голодная волчья физиономия Вандермера просияла.
— Что мне у них нравится, так это — каплуны, устрицы, паштеты…
— Я помню, на одном ужине в Оксфорде, — начал Биллитер, — были устрицы и один, совершенно подгулявший тип утверждал, что их можно взбить, как омлет, и поджарить, как оладьи. Он и поджарил их… Боже, вы, наверное, никогда не видали ничего подобного.
Так они сидели и разговаривали, пока, наконец, Квистус не заявил, что его портрет будет писать мисс Клементина Винг.
— Я нахожу ее очень способной, — одобрил, поглаживая бороду, Хьюкаби.
—
Квистус поднял брови.
— Я очень рад, что вы так находите. Она мне дальняя родственница по жене.
— Я интервьюировал ее, — заявил Вандермер.
— Боже! — чуть слышно прошептал Квистус.
— У меня был целый ряд статей, — продолжал, бросив на всех значительный взгляд, Вандермер, — очень важных статей о современных женщинах-труженицах и, конечно, мисс Клементина Винг вошла в их число.
Он сделал драматическую паузу.
— И дальше… — заинтересовался Квистус.
— Мы пошли с ней завтракать в ресторан, и она дала мне весь необходимый материал. Очаровательная женщина, делающая вам честь, Квистус.
Когда они ушли, каждый не забыл, прежде всего, засунуть руку в карман пальто, которые они не забывали бы надеть и повесить, будь то зима или лето, как дети свои башмаки на Рождество. Когда они ушли, Квистус, не лишенный чувства юмора, весь погрузился в смакование картины: — Клементина, завтракающая с Теодором Вандермером в «Карльтоне» или «Савойе». Он так и уснул, улыбаясь. На следующий день за завтраком — он поздно завтракал — объявился Томми Бургрэв.
Томми, только что после холодной ванны, немедленно согласился принять участие в трапезе дяди, но не удовольствовался, как последний, яйцом и поджаренным хлебом, а попробовал и супу, и почки, и холодную ветчину, и горячего пудинга, и мармеладу. Окончив свой завтрак, Томми принялся за текущие дела. Нужно сказать, что Томми Бургрэв был сиротой, сыном сестры Ефраима Квистуса и его единственным состоянием была некая унаследованная им сумма, приносившая ему пятьдесят фунтов в год. Ни один молодой человек не может жить, одеваться, нанимать студию (хотя бы она была и в нижнем этаже), иметь комнату на Ромней-плейс, путешествовать (хотя бы на велосипеде) по всей Англии и приглашать дам, будь то даже натурщицы, ужинать в ресторане на пятьдесят фунтов в год. У него должен быть другой финансовый источник. Этим другим источником была великодушная помощь его дядюшки. Но, несмотря на это великодушие, Томми к концу каждого месяца оказывался в невыносимо безвыходном положении. Тогда он шел в Руссель-сквэр, насыщался супом, почками, холодной ветчиной, горячим пудингом и мармеладом и принимался за текущие дела.
Удовлетворив свои потребности, Томми взял сигару, — он одобрял дядюшкины сигары.
— Великолепно, — сказал он, — что вы думаете о Клементине?
— Я думаю, — блеснул Квистус своими голубыми глазами, — что Клементина, как художник, — проблема. Будь же она просто женщиной, она была бы образцовой служанкой в большом доме, к несчастью живущих там.
Томми засмеялся.
— Удивительно удачно, что удалось вас обоих свести.
Квистус недоверчиво усмехнулся.
— Пожалуй, вы все это нарочно подстроили?
— О, нет, — вскочил Томми. — Ради Бога, не думайте этого! Сейчас нет художника с большим, чем у нее, талантом, — это не мое единичное мнение и мне бы хотелось, чтобы она вас написала. Кроме того, она совсем не так плоха. Нет, нет.
— Я пошутил, мой милый мальчик, — сказал Квистус, тронутый его горячностью. — Я великолепно знаю, что Клементина на самом деле большой художник.
— Во всяком случае, — прищурился Томми, — вам придется немного потерпеть.