Тридцать три несчастья
Шрифт:
Для начала в ближайшем ларьке взяли бутылку шампанского и, заливисто хохоча, открыли ее прямо по дороге.
— Ну, Настька, ты даешь!.. Нет, вы только представьте… — закатывался небольшого роста парнишка по фамилии Бархударов. — Профессор ей говорит: «Станцуйте менуэт», а эта дура ему отвечает: «А долго?» Ой, не могу, держите меня…
На этих словах Бархударов даже хрюкнул и икнул, и его метнуло на газон телетайпного агентства Советского Союза. Но Ирка Григорьева, пришедшая на конкурс — последний творческий экзамен, свирепым выражением
— И ничего смешного! Она совсем не то имела в виду, просто у Настьки со старинными танцами плохо. Это ты извращенец. И прекрати истерику, а то в морду дам.
— Дашь-то ты дашь, только скажи кому, — изгалялся Бархударов. — Чего в артистки прешься? Тебе в баскетбол надо или в охранное агентство. Дылда!
— А ты недомерок! — Ирка обхватила его мощной ладонью за бритый затылок и подтащила к фонарному столбу.
Бархударов упирался, словно Жихарка, не желающий лезть в печку. Но Ирка уже подхватила его другой рукой за поясной ремень и была готова макнуть коротконогого негодяя в урну.
— Да ладно вам собачиться, — встала между ними Настя. — Бархударов, ты лучше помирись с Иркой, и айда в кафешку какую-нибудь, посидим там, продолжим торжество по случаю нашего провала. И Ирку заодно поздравим. Чует мое сердце — примут ее.
Вдохновившись идеей, счастливая Ирка отпустила Бархударова, и тот, будучи не готов к свободе, «убился» копчиком об асфальт.
Продолжили в крытой пивнухе на Суворовском бульваре.
Когда выпили по второй кружке, у Бархударова с Иркой кончились деньги, но расходиться они не желали, и добрая Настя заказала всем еще по паре пива.
Бархударов сыпал пошлыми анекдотами, сдобренными русским матерком. Ирка басовито гоготала, как кавалерист-девица, и Настя слегка краснела перед полупьяными соседями по столикам за своих товарищей.
Через какое-то время Настя вдруг с удивлением обнаружила, что эта парочка в ней вовсе и не нуждается. Пьяная Ирка укачивала на коленях маленького Бархударова, а тот, обливаясь слезами, лез к ней целоваться.
— Ну ладно, ребята, желаю удачи! — Настя встала и направилась к выходу, но никто ее не окликнул, не попросил посидеть еще.
«Вот сволочи! Пили, жрали за мой счет, а теперь меня же побоку! Да… А с виду приличные люди», — сокрушалась Настя, идя по Тверскому бульвару к «Пушкинской». И, только взглянув на уличные часы у магазина «Армения», она поняла, что в метро безнадежно опоздала.
На оставшуюся десятку до «Сокола» было уже не добраться. Можно было, конечно, пойти пешком, и тогда часа через два…
— Эй, замерзнешь! Давай подвезу.
Прямо перед Настей вырос молодой человек в светлом костюме. Поигрывая связкой ключей, он широко улыбнулся и как-то напевно произнес:
— Ну, чего ты? Я Виктор. Не бойся, поехали.
Настя скукожилась и отвернулась, прикрыв лицо воротником плаща.
— Поехали,
— Я не из таких. Отстаньте.
— Опасно здесь стоять. Давайте я вас домой отвезу.
— Но у меня только десять рублей, — робко ответила Настя.
— Годится, — улыбнулся незнакомец, и Настя доверчиво села в его машину.
Глава 12
Через месяц они поженились.
У Виктора имелась небольшая двухкомнатная квартира на Трифоновке, доставшаяся ему от умершей в прошлом году матери, и Настя сразу переехала к нему. Свадьбу сыграли скромно и незаметно, пригласив только Настиных родителей.
Зажили они душа в душу. Насте было с ним легко. Витя обладал спокойным характером, никогда не повышал на Настю голоса, всячески ей помогал по хозяйству и ласково называл «Настена моя». Он работал в крупнейшем в Москве актерском агентстве «Атлантида» личным водителем хозяйки — Любови Николаевны Ревенко. Платила она ему исправно и относительно хорошо, Настя могла не работать, но на свою машину скопить денег так и не удавалось.
«Зачем тебе машина? — цинично ухмылялась Ревенко. — Езди на моей».
При этом эксплуатировала она его нещадно, зачастую лишая даже законных выходных. Выматывался Виктор из последних сил, Настя жалела его и всячески старалась поддержать.
Она запросто могла отказать себе в какой-то безделушке, вместо кожаных перчаток носила вязаные, лишь бы Витенька был вкусно накормлен и прилично одет, ведь он возит саму Ревенко и обязан выглядеть представительно. Денег, конечно, не хватало, но они не голодали и в долги не влезали. У родителей Настя денег никогда не просила, а даже наоборот — с согласия Виктора иногда подкидывала им сколько могла.
Однажды, в третьем часу утра, Виктор завалился домой вместе со своим другом — артистом Былицким. Оба были пьяны и, припав к звонку, горлопанили на весь подъезд веселые песни. Настя открыла дверь и обомлела — Витя держал на руках упитанного рыжего поросенка с шерстяной мордой.
Мужики ввалились в коридор.
— Это Лаки, — глупо улыбаясь, сообщил Былицкий.
— И сколько этому поросенку лет? — поинтересовалась Настя.
Мужики заржали, спустили Лаки на пол и сразу очутились в «поросячьей» луже, стремительно расплывшейся под их ботинками.
«Поросенок» оказался трехмесячным щенком, сукой, к тому же редчайшей породы «леонбергер».
— Хоть бы позвонили, дураки, предупредили, — засуетилась Настя. — Чем же я ее кормить буду?
В холодильнике была только банка болгарских голубцов. Заботливая Настя подогрела их и, отогнав голодных мужиков, выложила в миску и поставила перед щенком. Лаки смела два толстых голубца за секунду, и весь остаток ночи, пока ребята дрыхли, Настя по всему дому вытирала лужи щенячьего поноса.
Так и зажили втроем — Витя, Настя и Лаки.