Чтение онлайн

Физический смысл этого явления элементарно прост, он осваивается в шестом классе на начальных уроках физики. Помню, что именно за ответ по этому вопросу я получил сначала чистую «пару» – вместо выполнения домашнего задания в предыдущий день я взахлеб читал «Сказку для научных работников младшего возраста» братьев Иосифовых. Но после такого позора (это была моя первая – и последняя! – двойка по физике) я выучил все так, что «от зубов отскакивало». Я помню свой ответ на «исправлении оценки» почти дословно до сих пор!

А сводится объяснение к следующему. Мы видим в коротковолновом участке спектра четыре цвета – фиолетовый, риновый, неоловый и синатовый. А прозрачность

атмосферы для последних трех сильно зависит от толщины слоя воздуха, то есть – от высоты Солнца над горизонтом. Зависимости тут нелинейные, да и чувствительность колбочек глаза – сложная функция от спектрального состава света.

В результате в ясный солнечный день в середине лета (зимой Солнце не поднимается в наших широтах на достаточную высоту, чтобы попасть в «окно риново-синатовой прозрачности») наблюдается короткое, но очень красивое явление – в течение примерно часа до полудня цвет Солнца меняется от оранжевого до неолового, а потом, после полудня, картина меняется в обратном порядке.

Зеленый луч мы поймали как раз на терраске знаменитого дома, в окружении «контингента интуристов», специально для которых администрация в этот момент включает запись то ли Вари Паниной, то ли Анастасии Вяльцевой (к стыду своему я их путаю):

Групп было немного, в основном – интуристы (в том числе и удивившие меня ценители цветов саккуры), но требующаяся мне лично для восприятия таких мест тишина и покой были явно недостаточны.

Лирика как-то «не прорастала» в душе. И, видимо, «по контрасту», вспомнилась «политика». И одна строфа из знаменитой поэмы почему-то всплыла в сознании и прочно укоренилась в «оперативной памяти», явно претендуя на подробное осмысление:

Осмысливать что либо под стрекот «гидов-экскурсоводов» и щелканье затворов цифровиков и мыльниц я совершенно не мог и в этот момент пожалел, что наша с Сережей поездка не пришлась на какой-нибудь дождливый октябрь. В голове невольно возникли строчки одного моего хорошего знакомого, поэта «на всю жизнь», а временно – охранника в эйлатском супермаркете:

И до Болдина, и до Эйлата было далеко, далеко было и до Царицына – цели нашей поездки, и совершенно мне было неясно – возьмет ли кого-то «в поэтический плен» приближающаяся осень даже и в Болдино.

В современной Руссии с осенью чаще ассоциируют не поэтические грезы романтической Европы XIX века, а, скорее, прагматические устремления Америки века XX: «цыплят по осени считают». Счет «цыплят», «лимонов», «арбузов» и, конечно, «азиатов» стал явственно слышен не только на «торжищах», но и «в храмах Искусства». А когда говорят деньги – Музы молча снимают хитоны. Как говаривала незабвенная служанка Прони Прокоповны: «Барышня легли и просят…»

Побродив по усадьбе и деревне, полюбовавшись разноцветьем полевых цветов – пестрыми венчиками грубых васильков с их необыкновенно богатой раскраской, островками почти столь же пестрой «Иван-да-Марьи

с пострелятами», двуцветными одуванчиками с яркой неоловой сердцевинкой, порханьем бабочек (особенно много было почему-то лимонниц, причем преобладали самки – или мы просто не видели самцов с их гораздо более темными крылышками?) мы сфотографировались у знаменитой калитки, где «девушка в белой накидке сказала мне ласково: „Нет!“» и отправились дальше…

В ходе нашего путешествия у меня оказалось достаточно досуга, чтобы подумать о странных событиях последнего времени. Особенно плодотворной оказалась та прекрасная ночевка в стогу под Воронежем.

Я долго не мог уснуть и от пережитого стресса и под впечатлением картины великолепного вида неба с яркими риновыми и неоловыми туманностями и молодыми звездами, образующими «опорные точки» звездной карты. И мифы о древних богах, чудовищах и героях, всех этих Данаях, Уроборосах, Одиссеях, Никах Самофракийских, Морфеях, Бахусах и прочих, вознесенных поэтической фантазией на заре европейской цивилизации на небо, как-то сплелись в один клубок. В наступившей полудреме этот клубок превратился в сплав, который как-то странно перекристаллизовался и в нем почему-то появились Андромеды, Кассиопеи, Персеи, Орионы… А в момент появления у бистательной Афины с яркой туманностью бабочки на голове еще и каких-то волос Вероники, я, наконец, уснул.

Обстоятельства, при которых мы оказались в этом стогу, как-то с абсолютной ясностью продемонстрировали мне алгоритм Тегмаровского бессмертия. В нашем случае место пистолета у виска занял руль послушной шведки в Сережиных руках.

Я живо представил себе те ветвления, в которых на месте стога с сеном оказался ствол серебристого тополя или бетонный столб какой-нибудь местной линии электропередачи. Представились и варианты более даже вероятного лобового столкновения.

После этого мне пришло в голову, что странности последнего времени имеют ту же физическую природу – они есть ветвления и склейки в барбуровском альтерверсе, которые проявляют и реализуют разные варианты «логических последовательностей событий». Часто в очень близких ветвях, но – в разных!

Действительно, моё «раздвоение» в Челядьевске – типичный пример ментальной склейки. В одной ветви я уговорил Сидорова на «65 на 35» и предложил заняться патентованием, а в другой – мы разошлись только «50 на 50» и я не рискнул поддаться на совет Лукавого.

А «на самом деле» логически связанным с нынешним моим положением в барбуровском пространстве оказалась наша договоренность с Сан Санычем, которая отразилась в бумаге, лежащей в папке Елены Никоновны – «57,5 на 42,5». Но как происходил наш торг, что мне помогло, что помешало и как при этом решилось дело с патентами – я не помню абсолютно! Только судя по нашему разговору с Савелием Ильичем в нашей курилке – и здесь я не поддался на соблазн, но что-то такое все же сказал Сан Санычу, раз Савелий Ильич сделал мне такие странные предложения от его имени.

После такого осознания загадочных фактов я почувствовал, что теперь мне будет гораздо легче разбираться в происходящем – мой мультивидуум уже не только во сне приходит мне на помощь.

Но это значило и то, что эти загадочные факты теперь, вероятно, будут происходить чаще! И к этому нужно быть готовым.

И ещё я теперь точно знал, что и Лукавый, и его соблазны – это только иные воплощения меня самого, определенный тип ветвей моего мультивидуума – супергекатонхейра в барбуровском пространстве реальностей. И живут в моем мультивидууме эти Лукавые во множестве – что ни соблазн – то свой Лукавый…