Чтение онлайн

Иногда я думаю: почему, за что люблю свою профессию? Сколько страдания подчас приносит она и мне и другим…

Я еще до Серсемыча, едва приехал на место происшествия задал себе вопрос: “Что этого парня принесло в шторм на разрушенный причал?” Перво-наперво подумал, что у него могла быть девушка, с которой он договорился там встретиться, а потом уже ничего не мог переиграть, потому и пришел на причал. Надо сказать бывший третий причал — одно из самых популярных мест у влюбленных парочек. Но Екатерина Ивановна сказала, что у Никиты не было девушки, с которой бы он встречался.

Постовой милиционер, дежуривший недалеко, сообщил, что причал

вчера вечером был безлюден. Правда, показания милиционера в данной ситуации мало что значат, так как штормить начало примерно в восемь вечера и он отправился в управление порта, где находился до одиннадцати вечера. Эксперт же полагает, что смерть Никиты Гладышева наступила между двадцатью одним и двадцатью двумя часами.

Что же могло привести Никиту в штормовую погоду на причал?.. Екатерина Ивановна никак не могла этого объяснить. В воскресенье в пять вечера она ушла к подруге на день рождения, сказав сыну, что оттуда отправится в клинику на ночное дежурство. Два раза она звонила домой и разговаривала с Никитой. Первый раз она позвонила в шесть часов. Сын сказал, что готовит уроки. Потом позволила через час. Сын сидел за книгой, перечитывая в который раз “Три мушкетера” Александра Дюма. Больше она ему не звонила. В десять часов вечера Екатерина Ивановна поехала в клинику. Утром, вернувшись домой, она не застала сына и была убеждена, что он в школе.

Так… Что дал мой визит в школу к директору Румянцеву? Мало. Никита Гладышев был одним из лучших учащихся, комсомольцем, общественником. Отношения с ребятами хорошие. С преподавателями — нормальные. Хотя на него иногда жаловалась Елизавета Павловна Ромашина, классный руководитель 9 “Б”. “Почему?” — уточнил я. “Разные мелочи. Чего не бывает во время урока!” — ответил директор Румянцев. Вот именно — чего не бывает. Во всяком случае, меня эти “разные мелочи” интересуют. Директор назвал Ромашину резкой, вспыльчивой. И сказал, что у нее какие-то нелады в семье с мужем. Ну и что с того для меня? Ничего! Директор Румянцев восторженно отозвался, хвалил Федора Борисовича Гладышева. Кстати, Сергей Семенович, а потом и прокурор тоже назвали отца Никиты хорошим человеком, деловым. А они оба редко кого хвалят.

Завтра Федор Борисович возвращается из Москвы. Да-а, вот это самое страшное — родителям хоронить своих детей! Противоестественно.

Серсемыч и прокурор мысли не допускают, что произошло самоубийство, хотя и считают, что эту версию я тоже должен проработать со всей тщательностью. Действительно, с какой стати было парню кончать с собой? Будь хотя бы какая-нибудь там “несчастная любовь”. В таком возрасте — если юноша очень уж восприимчивый, эмоциональный — может сорваться, наделать глупостей… Так ведь и девушки не было, с которой бы дружил или встречался! Целиком отдавался учебе, общественным делам в школе. Неприятности в школе? Наоборот, все прекрасно! Даже если и не сложились безоблачно отношения с классным руководителем, это же не причина, черт возьми… Тяжелая обстановка в семье? Это при хороших-то, умных родителях? Говорят, чужая жизнь — потемки. На людях можно быть одними, а дома — совсем другими. Нет, о семье Никиты Гладышева я ничего не знаю. Но должен узнать!.. Может быть, связался с плохой компанией? Такой вариант тоже нельзя исключать. И тут во многом надежда на Самсонова. Пусть постарается выяснить, была ли у Никиты Гладышева еще какая-нибудь жизнь, помимо школы и дома.

А если убийство? Месть? Или с целью ограбления? Нет, нетронутые деньги в кошельке основательно рушат версию об

убийстве с целью ограбления Никиты Гладышева.

За размышлениями незаметно пролетело время: почти половина двенадцатого ночи. Что-то задерживались мои женщины. Спектакль в театре давно окончился.

Я надел плащ и вышел из квартиры.

Ночной воздух был терпко напоен запахами. Но сейчас мне было не до того, чтобы оценивать всю эту весеннюю благодать.

Я стоял у подъезда, курил и с тревогой всматривался в ту сторону, откуда, по идее, должны были появиться жена и дочь.

Неожиданно мое внимание привлекли всхлипывания и громкий шепот, доносившиеся из беседки, плотно закрытой деревьями и кустарником. Я машинально сделал несколько шагов к ней и вдруг с удивленней узнал голосе Ксении и Галки.

Странно, почему они не идут домой, а сидят в беседке и шепчутся, да еще в слезах? Ох уж эти женские тайны!.. Как летит время! Не успели мы с Ксенией опомниться, а дочь-то невеста и тайны у нее появились…

Я решительна раздвинул ветки и шагнул в беседку.

— Что здесь происходит?

— Ой, кто тут? — испуганно вскрикнула Ксения.

— Я, всего лишь я. А вот вы что делаете, дорогие мои? О чем шепчетесь, почему слезы? И вообще не пора ли домой? Спектакль давно окончился!

— Да, да, — кивнула Галка и попыталась улыбнуться. — Правильно, папа, спектакль кончился. Но только он недавно кончился. Пойдемте домой.

И все это — на одном дыхании, на одной ноте. Гм-гм…

— Может, мне все-таки объяснят, что здесь происходило? — проворчал я, беря руку Галки. — Какая сильная драма разыгралась в тихой беседке? Я ведь тоже любопытный!

— А никакой драмы, папа! — Галка резко выдернула свою руку. — Просто твоя дочь дура, неврастеничка и злюка. Вот и все!

Иной раз ее грубая прямолинейность ошарашивает, и даже теряешься, не находишь, что сказать. “Неужели это все из-за бедной акселерации?” — иронизирую я над попытками жены смягчить эти пусть редкие, но все-таки неприятные выходки Галки. Однако я все чаще и чаще задумываюсь над тем, что модная ныне акселерация — это не выдуманная кем-то проблема, что она проявляется не только в том, что Галка уже на полголовы обогнала мать, что эта загадочная штука еще в чем-то, что, быть может, и вовсе не поддается расшифровке.

Мы молча вошли в подъезд. Галка не стала ждать, когда спустится кабина лифта, а направилась пешком на пятый этаж.

— Не сердись на нее, Дима, — тихо сказала Ксения. — Она, кажется, поссорилась с Валерием.

— Мировой катаклизм! — Я развел руками. — Еще сто раз поссорятся, а на сто первый помирятся.

— Нет, у них что-то серьезное произошло, — возразила, вздохнув, Ксения. — Но Галка не говорит.

— Слушай, дорогая, — сердито ответил я, — меня больше волнует, что завтра я встану с больной готовой, а моя работа, между прочим требует здоровой головы!

Я с трудом удержался от искушения грохнуть дверью лифта.

Звонил городской телефон. Я поднял трубку.

— Дмитрий Васильевич? Самсонов говорит.

— Слушаю вас, Игорь Демьянович.

— Я к вам заеду минут через пятнадцать.

— Жду.

Стоило закончить разговор с Самсоновым, как по местному позвонил заместитель прокурора и срочно попросил зайти.

Кабинет Серсемыча через три двери. Я вошел и увидел, что он стоит у окна и вертит в руках какой-то конверт.