Три кило веселья
Шрифт:
А папина подводная лодка была похожа на всплывшую из глубин сказочную рыбу. Сердце замирает - представить себе, как она бесшумно скользит в глубине холодного мрака бездонного моря…
Но сначала - на заставу. Там веселые пограничники в зеленых фуражках, остроухие улыбающиеся овчарки, статные кони и даже маленький командирский броневик, который прячется в земляной норе, готовый выскочить по боевой тревоге и открыть огонь из своего пулемета.
…От станции до заставы они ехали ночью в кузове грузовичка, сидя на ящиках с консервами. Дорога
Добрались до заставы почти под утро. Дядя Лева расцеловал маму, обнял Егорку, взял на руки уснувшую Ляльку и отвел их в маленький домик, где они сразу же, уставшие с дороги, легли спать.
А на рассвете проснулись от страшного грохота. За окном, в чуть светлеющем небе, вспыхивало, гремело, вставали черно-красные кусты взрывов. Стены домика вздрагивали. На столе тонко звенела ложечка в стакане.
Сестренка громко плакала, бледная мама одевала ее. Распахнулась дверь - в нее пахнуло гарью и сгоревшим порохом. Еще громче загремели разрывы, и стала слышна близкая автоматная стрельба.
Вбежал командир заставы, с автоматом в руке, с перевязанной наспех головой - сквозь бинт проступали алые пятна.
– Быстро!
– крикнул он.
– Собираться! Это война!
Было 22 июня 1941 года…
Возле дома стояла «полуторка», фырчала мотором. Та самая, на которой они приехали. В кузове сидели испуганные женщины и плачущие дети. Чуть в стороне, уткнувшись в дерево, чадил, изредка выбрасывая язычки пламени, маленький командирский броневик.
Егорка передал Ляльку в протянутые из кузова руки, помог забраться маме и влез сам. Машина рванулась и понеслась, подпрыгивая и кренясь, меж черных воронок и вспыхивающих разрывов.
Она уже вырвалась из-под обстрела и мчалась лесной дорогой, когда из-за деревьев выскользнула тень самолета с крестами на крыльях и от него отделилась стайка черных бомб…
Егорка очнулся в стороне от дороги, под деревом. Все тело болело от удара об землю. Было тихо. Только звенело в ушах. Бой на заставе кончился. Слышались только отдельные выстрелы да короткие очереди автоматов.
Машины на дороге не было. Вместо нее была громадная яма да разлетевшиеся по обочинам двигатель и дымящие тлеющей резиной колеса. И ничего больше, одни щепки. Никого не осталось в живых.
Егорка встал, заплакал и пошел. Пошел… к папе, куда-то под Мурманск. От самой границы. Больше ему идти было некуда…
Он шел уже долго. Маленький, уставший, охваченный страшным горем. Дорога была пуста, но по обе ее стороны и впереди все время гремело, слышались пулеметные очереди, одинокие выстрелы из винтовок, разрывы гранат.
Переночевал Егорка, скорчившись в клубочек, под корнями вывороченной взрывом ели; нагреб туда прошлогодних листьев, нарвал травы. Всю ночь он вздрагивал от холода, страха и горя.
На следующий день Егорка
К вечеру его догнала колонна пленных красноармейцев. Все израненные, в изорванных гимнастерках, без сапог, они брели, опустив головы, медленно и устало. Егорка отошел в сторону и смотрел на них, надеясь увидеть кого-нибудь из знакомых - дядю Леву или командира заставы.
Один из конвоиров, проходя мимо него, снял руку с автомата и поманил Егорку грязным пальцем:
– Ком! Кто есть? Пионир?
Егорка доверчиво приблизился. Немец схватил его за воротник и втолкнул в колонну.
– Мальца-то зачем?
– зло крикнул кто-то из пленных.
– Нас тебе мало!
В ответ коротко прогремела автоматная очередь, зарылись в дорожную пыль горячие гильзы.
Кто-то схватил Егорку за руку и, втянув поглубже в колонну, прижал к себе. Это был красноармеец с раненой рукой. Она висела у него на груди, в петле наброшенного на шею ремня.
Колонна двинулась.
– Ты кто?
– спросил Егорку красноармеец.
– Егорка. Курочкин.
– Ух ты! Не сынок ли майора Курочкина?
– Это дядя мой. А папка на Баренцевом море, подводник. Я к нему иду.
Боец вздохнул: больно далеко идти-то.
– А меня Бирюковым звать. Запомнил?
– И спросил осторожно: - А что же, Егорка, мамка твоя где?
Егорка всхлипнул:
– Нету уже мамки. И Ляльки, сестренки, тоже. Мы в одной машине ехали. В нас бомба попала.
– Ничего, Егор.
– Бирюков положил ему руку на плечо.
– Мы еще повоюем. Мы им за все отплатим.
Почти стемнело, когда вышли к опушке, охваченной рядами колючей проволоки на столбах. На входе, на ошкуренных еловых стволах торчала вышка с часовым и с пулеметом. Колонну загнали за проволоку; бойцов обыскивали. Один из конвоиров оттянул Егоркину рубашку, глянул за пазуху - ржаные сухари; гранату среди них он не заметил. Иначе Егорка никогда не стал бы моряком…
Навалилась звездная ночь. Пленные улеглись на голую землю, тесно прижавшись друг к другу. Кто-то вздыхал, кто-то ругался, кто-то стонал. Егорка услышал недалекий шепот, прислушался. Разговаривал Бирюков со своими товарищами.
– Бежать надо, ребята, - настаивал Бирюков.
– Потом поздно будет.
– Было бы оружие, - возражал ему кто-то.
– Что с голыми руками сделаешь? Перестреляют нас - и все!
– Всех не перестреляют. Нас, поди, тысяча. А их-то всего один взвод. Им и патронов-то на всех не хватит.
– Было б оружие, - опять вздохнул кто-то невидимый в темноте.
Егорка пошарил за пазухой, нащупал рубчатый кругляш гранаты.
– Дядя Бирюков, держи, - шепнул он.
– Ай да малец! Вот удружил! Все, братцы, ждем до полночи. Как рвану гранату - все в россыпь и до леса.