Третье небо
Шрифт:
Демьян пробрался к краю. Встал рядом с исполинским динамиком. Акустика была громкой, но плохой, почти ничего не было понятно. Он разобрал только какие-то клочки: про социальную сферу, про клубы по интересам, про подрастающую молодёжь, демографию и про рекорды.
Демьян стал уже подмерзать и думать о путях отступления, как вдруг в динамике затрещало, ухнуло, и удивительно отчётливо, дикторским тоном, ему сообщили следующее: «А теперь, дорогие друзья, перед нами выступит председатель… – тут в адской акустике, видимо, опять произошёл сбой, и весь звук перекрылся болезненным
В толпе вяло и неубедительно захлопали. Демьян выглянул из-за динамика, но на сцене никого не было. Тут чья-то рука отодвинула его в сторону, и прямо рядом с ним прошло несколько людей с сосредоточенными лицами. Одного из них Демьян узнал.
Анатолий Дмитриевич уверенно подошёл к микрофону, поднял руку, упрашивая прекратить овации, – в толпе давно уже никто не хлопал, только шушукались – а затем хорошо поставленным голосом стал рассказывать про планы, достижения, решения проблем, помощь малообеспеченным и прочий вздор.
– Долго это? – толкнула Демьяна в бок совсем молодая девчонка.
– Не знаю, – сказал он. – Может, и долго.
– Пффф, – выдохнула она, и стала перетаптываться хиленькими своими ботиночками.
Демьян тоже замёрз. Выбраться отсюда, однако, не было никакой возможности. Позади толпы, как беспощадные смершевые бойцы, располагались цепочкой тётки с лицами, в которые не хочется глядеть с близкого расстояния. Автобусы за ними служили вторым эшелоном обороны, и преграждали выход по принципу повозок американских пионеров, защищающихся от чингачгуков.
Дальше, за автобусами, начиналась безжизненная ледяная пустошь, исчерченная бугристыми колеями: до цивилизации в виде свеженьких разноцветных новостроек, слабо различимых на горизонте, по самой оптимистичной прикидке, идти предстояло около получаса. По ветру.
Эта холодная безнадёжность, бескрайние и непреодолимые просторы парадоксальным образом заставили Демьяна осознать, что ему нужно сходить в туалет. Срочно. Прямо сейчас.
Он осторожно, не привлекая внимания, двинулся за угол сцены, потом по стеночке прошёл дальше, и тут, уже на задворках – ему было видно, что здесь, в белом бездорожье, стоят несколько представительского вида машин – перед глазами его возник чудесный закуток: безветренный, сумрачный, тихий.
Демьян пристроился.
От сцены донеслись аплодисменты.
Когда он развернулся и стал застёгиваться, мимо беззвучными тенями скользнули сначала двое незнакомцев, а за ними – оратор. Тот самый человек из воспоминания.
Непонятно, что случилось в этот момент с Демьяном, какой злонамеренный демон дёрнул его за язык, но он вполголоса, про себя словно бы, пробормотал:
– Смейся, паяц.
Анатолий Дмитриевич прошёл мимо, никак не отреагировав. Не услышал.
Вся компания – всего их было человек, наверное, восемь – расселись по машинам, развернулись по хрусткому снегу, и уехали.
Демьян вернулся в толпу.
Здесь начались выступления юных хоккеистов: они согласованно размахивали клюшками, составляя ими
Через пару минут смотреть Демьяну на это надоело, и он побрёл, расталкивая людей, снова к той боковой колонке, но тут кто-то больно взял его за локоть.
– Не шуми, – сказали ему в ухо. – Не оборачивайся. Улыбайся.
***
У допрашиваемого всегда есть соблазн понравиться, быть искренним, откровенным, помогать: кажется, что из-за этого тот, кто проводит допрос, начнёт сопереживать, сочувствовать, встанет на его сторону; нет. Это ошибка. И результат её будет таким же, как у боксёра, надеющегося победить с помощью улыбки.
Холодно, темно и страшно.
Руки неудобно завёрнуты назад.
– Правило всего одно, – сказал голос. – Его несложно запомнить. Я задаю вопросы. Ты отвечаешь.
Мешок с головы Демьяна поехал вверх, прихватил собой прядь волос.
– Э! – сказал Демьян.
Он находился в огромном холодильнике: мигающий свет, стены покрыты инеем. Тот человек – музыкант, игравший на доске со струнами… кажется, Андрей? – стоял перед ним.
– Кто ты такой? – спросил музыкант.
– Я Демьян. Демьян Пожар. Я не знаю, что здесь… зачем вы меня сюда засунули? Я был на мероприятии. Просто открытие стадиона. Отпустите меня. Можно чаю? Есть у вас горячий чай? Пожалуйста. Я ни при чём.
Андрей молчал; лучше бы сказал хоть что-нибудь. Демьян прямо-таки физически чувствовал на себе его взгляд: как он лазерным лучом проходит по лицу, шее, груди. Ощутимо давит, толкает.
Тесный этот холодильник… как долго в нём можно будет дышать? Демьян заглотил широко открытым ртом воздух, подавился, сделал с сипом ещё вдох.
Тесно.
Теснота эта давит на грудь.
– Я… не знаю, почему здесь… – чуть тише сказал Демьян. – И руки ещё… можете освободить руки? Я же ничего не делал. Из-за чего это всё? Пожалуйста! Обо мне беспокоиться будут. Искать.
– Кто?
– Ну… Родные.
– Где ты живёшь?
– В Балашихе, – после паузы сказал Демьян.
– Адрес?
– Да я… там дом. Я потом покажу. Если захотите. Можем съездить.
– Адрес какой?
– Не помню, – сказал Демьян, понимая, что сейчас вопросы станут неприятными.
Музыкант рутинно достал нож, щёлкнул им, раскрывая лезвие. Шагнул ближе.
– Не надо! – крикнул Демьян, пытаясь упрыгать в сторону на стуле.
Музыкант зашёл ему за спину. Демьяну резко, волной, стало жарко. Он обернулся. Музыкант с усмешкой в глазах смотрел ему прямо в лицо.
– Вы что? – спросил Демьян. – Что? Не надо, пожалуйста. Я правда не помню. Серьёзно. Ну бывает ведь такое. Я и номер телефона своего не помню. Столько цифр! Я вообще плохо всё запоминаю. Пожалуйста? Это просто дом! Мы можем съездить!
– А где твой телефон? – спросил музыкант, и присел рядом.
– Потерял, – сказал Демьян.
– Кошелёк? Ключи?
– Я… Меня обокрали. Наверное. Я ехал на автобусе. И там такой. Такая. Сидела. Она, наверное, и взяла. Точно она! Отпустите меня, пожалуйста! И так всякое… Без ключей остался… Теперь замки менять. Зачем вы меня?