Трем девушкам кануть
Шрифт:
«Не пойти ли мне в попы?» – подумал Юрай, поворачиваясь к стенке.
Поезд в Горловск приходил с опозданием на сорок минут. Все эти сорок минут Юрай простоял в тамбуре, вспоминая детство и юность, прожитые тут, задавая себе вопрос, а может быть, надо было вернуться сюда после института и не слушать маму, которая сказала: «Все, что угодно, любой Крайний Север или самый Дальний Восток, или какие-нибудь Кара-Кумы, что угодно – только не назад». Мама боялась слов «назад» и «навсегда» больше, чем слово «смерть».
Но тут в эти сорок подъезжающих к родине минут как-то заломило в сердце: террикончики, угольный ветер, шелест кукурузы – все такое смачное, звонкое, родное; сроду у него никаких эмоций не вызывал московский дом, а тут – любая хатка. Любой скворечник… Но знал – чувства эти ненадолго. Пять раз сбегает до ветру и затоскует по складненькому стульчаку. И обеды мамины – объедение, но уже через неделю – сил нет их есть. Хочется колбаски ломтиком, кофе с бараночкой. И разглядывание в упор на улице утомляет, хочется в толпу, чтоб раствориться, потеряться.
Но это будет потом, а сейчас подплывает Горловск с оглушительным запахом борща, который отменно варят в тамошнем вокзальном ресторане. Почти как мама.
Прямо рядом с окнами вагона проехала «Скорая».
«Поплохело кому-то», – подумал Юрай, прихватывая пониже ручек проклятый пакет.
– Заходи, – кричала ему вслед Алена. – Мы на Котовского, 15. От тебя рукой подать.
– Ладно, – ответил Юрай. Хорошо, что Рита его подвезет. Пакет без гарантий, это ясное дело. А банки, заразы, все в солидоле. Из стратегического запаса Куликовской битвы. Если еще раз хряснет, то придется отлавливать их на дороге.
«Скорая» стояла у третьего вагона, и из него выгружали носилки.
Юрай притормозил, выглядывая Риту. И увидел ее сразу. Она лежала на носилках криво, с повернутой вправо головой, с приоткрытым ртом. На носу ее сидела жирная вокзальная муха, и Юрай согнал эту муху и прикрыл Риту простыней. Этот жест был инстинктивным, но именно из-за него его потом пытали, откуда, мол, знал, что Емельянова мертва. «Откуда? Не знал!» – кричал он. Не знал. Прибежал и укрыл от мухи.
Хотя – честно – это была неправда. Он знал. Еще до мухи. Потому, увидев Риту, понял – Риты нет.
В общем, милиция не нашла ничего лучшего, как вцепиться в Юрая. Но это потом… А пока он накрывал Риту, тут же рядом возник запыхавшийся парень с букетом цветов, и Юрай первый спросил:
– Вы Ритин муж?
Парень посмотрел на закрытые носилки и закричал. И кричал пронзительно и долго, не обращая внимания ни на больших, ни на маленьких, ни на милиционеров.
Откуда-то Юрай вспомнил, что открытое криком горе переживается легче. Значит, в этом смысле парню повезло. Тогда кричи, парень, кричи!
Выяснились подробности. Проводница рассказала, что Рита рано умылась, сама принесла
– Что, я ей в рот заглядывала? – заорала проводница. – Стакан в руках держала. Я билет положила на столик и сказала: «Деньги положьте на стол. И имейте в виду: чай теперь дорогой. Копейки мне ваши не суйте».
Когда через – десять? пятнадцать? – минут проводница пришла за деньгами, Рита сидела, прислонившись к стеклу окна.
– Криво как-то, – продолжала она. – Я глазами стала на столике искать деньги – нету. Сказала ей. А она ни гу-гу… Сидит как чурка. Я решила – сомлела. Крикнула начальнику, он в нашем вагоне как раз едет. Он ее по щекам побил. Скажите, Николай Павлович! Скажите! Били?..
– Не то что бил, – хрипло ответил неопрятного вида железнодорожник, – ты такое скажешь. Хлопал…
Проводница же вспомнила, что вечером в купе выпивали.
– Вот он пришел, – показала она на Юрая, – с многодетной. Я ее как увидела с выводком на перроне, не дай бог, думаю, ко мне в вагон.
Если бы не Ритин муж, все можно было снести: дурацкие вопросы, дурацкие намеки, даже запугивание. Юрай милиции сочувствовал. Свалилось им на голову дело – и никаких концов, не считая его. И хоть он тоже никакой не конец, они-то этого не знают! Опять же проклятый совковый непрофессионализм. Поезд ушел, но своего человека в нем не оставили. А там ведь мужик поехал новороссийский. Но проводница сказала:
– Он спал. Даже когда я шум подняла, он подушку на ухо натянул – и все.
Милиция этим и удовлетворилась.
Черт с ней, с милицией! Ритин муж плакал, кричал, то что мама назвала бы – рвал на себе волосы, – и буравил, буравил при этом Юрая глазами. Его одного. И опять же… Милиция многодетную Алену ни о чем не спросила, семья села в «рафик» и тю-тю… А ведь он с Аленой был у Риты, и ушли они вместе. Целовались, между прочим. Юрая же с банками не отпускали. И кто? И куда? И откуда? И как же это вы так сразу догадались пеленочку на лицо покойницы натянуть? Откуда у вас было это знание о смерти?
– От мухи! – кричал Юрай. – Она прилетела и прокричала. А вы пни глухие.
– Ответите за дерзость, – сказал милиционер. – Я вам не шавка.
Одним словом, домой Юрай добрался к середине дня, мама стояла у калитки, и подол фартука ее был измочален до предела: когда мама нервничает, она теребит фартук. Она его закручивает на палец или в колбаску, она вяжет из него узлы, она даже исхитряется откусывать его концы, в общем, по виду фартука маме можно ставить диагноз.
История с Ритой маму потрясла. Мама рассказала, что Рита, несмотря ни на что, была душевной медсестрой, что муж ее тоже хороший парень. Ему был прямой путь в райком партии.