Шрифт:
I
В ту осень 1828 года я пересекал мрачное известняковое плато Ларзак, борясь с западным ветром, который усиливался и нагнетал в небе плотные тучи. Близился вечер. Окрестность была пустынна и одновременно полна враждебными силуэтами. Такое явление часто встречается с наступлением сумерек, хотя на самом деле это просто кусты, сотрясающиеся под порывами ветра и пугающие редких путников в этих безлюдных местах, отданных во власть вечным скалам.
Природа здесь не ведает полумер: если наступает тишина, то она тяжело сжимает в объятиях путешественника;
Склонив головы, мы почти не продвигались вперед, и я сомневался, что доберусь к вечеру в Милло, на новое место службы. Но, поскольку меня ждали только завтра, я решил заночевать в Оспитале, надеясь найти там койку.
Внезапно полил ливень. Ветер яростно подхватывал рои тяжелых капель и загонял их под одежду, в самые, казалось бы, защищенные места. Тучи почернели, сузив горизонт до сотни метров. Вскоре я различал лишь дорогу, ленточку размолотых булыжников и луж. Оспитале находился примерно в лье отсюда, а укрытия я никакого не видел. Моя седельная кобура наполнилась водой, как ведро, а одежда походила на губку. Но небо уже не впервые подвергало испытаниям мою персону драгунского офицера — крепкое тело, познавшее немало приключений, так и не поддалось напастям.
Ночь заключила нас в свои объятия. Я не отрывал взгляда от сероватой земли, которая еще вела меня, но вскоре из-за колебаний и пронизывающей сырости потерял терпение и подстегнул кобылу, словно именно она была виновата во враждебности, окружающей нас.
Кобыла взвилась на дыбы и, пытаясь увильнуть от моих ударов, пустилась в галоп в полном мраке. Меня едва не выкинуло из седла, я с трудом сумел удержаться, вцепившись лошади в гриву, выкрикивая проклятия и моля Небо, чтобы на пути не оказалось ни единого препятствия.
Благодаря Господу мы не наткнулись ни на одну скалу и не провалились в расщелину, но меня унесло далеко в сторону от дороги, бывшей единственной связью с несколькими обитателями этого проклятого места.
Наконец мне удалось остановить лошадь, я спешился и с трудом успокоил животное. Теперь мы наверняка заблудились во тьме под непрекращающимся дождем. Было очевидно, что в этой незнакомой местности мне не стоило рассчитывать на чью-либо помощь. Оставалось лишь одно — устроиться на ночь под открытым небом, как бывало во время тяжелых военных кампаний.
Так я и сделал, крепко привязав поводья лошади к выступу скалы, а сам свернулся калачиком между несколькими крупными камнями и накрылся промокшей шинелью, дающей хоть какую-то иллюзию защиты. Заснуть я, конечно, не заснул, но задремал — лучше было провести ночь так, чем в тщетных и утомительных плутаниях.
Сколько времени я пролежал, раздавленный усталостью, вдыхая назойливый аромат тимьяна и сырой земли, не знаю, как вдруг моя кобыла привстала, заржала, беспокойно
Я всегда чутко ощущал присутствие постороннего и на сей раз не ошибался — мы были не одни.
Ветер стих, ночь сгустилась, дождь превратился в моросящую пелену. Кто же находится рядом, столь бесшумный? Человек? Люди? Такое предположение показалось маловероятным — они бы уже либо подошли, либо напали на нас. Наверное, мы привлекли внимание каких-то зверей… Быть может, волков?
Обеспокоенный такой возможностью, я привстал и извлек свой седельный пистолет. Но, коснувшись дула, понял, что пистолет наполнен водой. Порох подмок, а значит, оружие стало бесполезным.
Кобыла просто бесновалась от страха. Вскоре она начала брыкаться, нанося удары копытами в разные стороны, словно ей угрожали отовсюду, и мне пришлось отойти, ибо она беспорядочно колотила копытами и могла ненароком переломать мне кости.
И тут же в свою очередь меня охватило чувство беспокойства. «Что-то» злое следило за нами. В этом не было никаких сомнений. Моя кобыла инстинктивно защищалась от скрытой агрессии, которую и я ощущал всем своим нутром. Да, «что-то» безжалостное пристально разглядывало нас, явно желая причинить зло.
Очевидная угроза, которую я ощутил как смыкающийся круг демонов, заставила животное порвать узду. Кобыла умчалась прочь, а я, подгоняемый колючей враждебностью, понесся сломя голову прямо вперед, подальше от неведомой опасности.
Вскоре я оказался на скале и испустил крик радости. Внизу спасительной звездой блистал огонек.
Я бросился на свет, несколько раз упав в спешке, и, едва дыша, добрался до гостеприимного здания, к которому меня привело светящееся окошко.
Это оказался трактир. Я вошел внутрь.
Там никого не было. Только догнивал стойкий и пронзительный запах былых времен.
Я позвал и призывно стукнул по длинному столу, который едва не рухнул под моим ударом. Трактирщик мог находиться в подвале или в одной из комнат. Но, несмотря на поднятый мною шум, никто не появился. Я был здесь явно в полном одиночестве и стоял, подрагивая от нетерпения, перед жадным очагом, где давно не разводили огонь — трубу закрывала густая паутина. Что касается длинной свечи, только что зажженной и укрепленной на полке, то ее присутствие вместо успокоения наполнило меня еще большим беспокойством, чем если бы в этом месте царили ночной мрак и полное запустение.
Я поискал бутылку водки, чтобы немного успокоиться и отогнать страх, который не позволял мне отправиться на обследование прочих комнат этого странного трактира. Но запыленные бутылки старинной формы, валявшиеся на полу, уже давно расстались со своим содержимым. Все они были пусты, давным-давно высохли даже последние следы напитков, некогда хранившихся в этих сосудах.
Странный трактир заставлял внимательно прислушиваться к малейшему шуму и навевал вопросы по поводу столь необычного места. У очага валялись сухие поленья. Я собрал их в очаг, уложил на сухое сено, лежавшее тут же, и с помощью сохраненного от дождя огнива высек искру.