Чтение онлайн

Далее были недели скитаний по дорогам. И с каждым днем мир все больше погружался во мрак. С каждым днем суровая правда все больше открывалась молодому человеку. Останься он в родном Шаталово, никогда бы юноша не увидел такого. В мирном гарнизоне время всегда текло размеренно. Ни драк, ни буйного пьянства, ни голода и особенной нищеты. Однако внешний мир отличался от затерянного военного городка. Бесконечное минское шоссе встречало его разными селами и городками. Где-то удавалось подработать, где-то украсть. За три недели после бегства из отчего дома, Егор исхудал и оброс щетиной. Москва была уже близко, но и холодное дыхание подступающей зимы уже не на шутку тревожило юношу.

«Пройдет еще неделя, —

думал он тогда, — и спать под открытым небом будет уже невозможно».

Когда Соколов оказался под Можайском, и юноше оставался последний рывок по сто восьмой трассе, большой московской объездной, пошел первый снег. Укутавшись какими-то лохмотьями, тогда Егор почувствовал себя в шкуре погибающего от холода, неподготовленного французского солдата. Порой, прячась от ночной стужи в колхозных хлевах и амбарах, он думал, что больше не выдержит. Но он не погиб.

Московское Большое кольцо, дорога длинною в полтысячи километров, была пропащим для бродяги местом. Кольцо проходило через три крупнейшие области: Московскую, Калужскую и Владимировскую. За те две недели, пока Егор добирался по объездной до трассы М-8 (на которой и стоял теткин городок Пушкино), молодой человек повидал многое. Кольцо посвятило его в еще более тонкие подробности ужасов бытия. Тогда он впервые увидел смысл в собственных лишениях, впервые ощутил себя коллекционером людских пороков. Шел он в основном пешком, лишь дважды его подобрали сочувствующие водители, но большую часть пути он преодолел на своих двоих. Населенные пункты скрывались за лесными массивами, и с каждым новым городом копилка ярости и презрения к роду людскому наполнялась все больше.

В первом из крупных городов на кольце, Балабаново, юноша опять загудел на трое суток. В камере он познакомился с самыми разными людьми: шулерами, пьяницами, шпаной и бродягами вроде него. Вся эта братия была Егору уже знакомой, но когда третьи сутки подходили к концу, в общий обезьянник бросили какую-то тетку. Женщина не была с виду бродягой или нищенкой. Так, обычная серенькая барышня. Ради любопытства Егора угораздило тогда спросить, за что же сидит сударыня.

— Ребенка выкинула на помойку я. Этого вонючего Женькиного отпрыска. Мою Софушку оставил тварь с ребенком, так та и наложила на себя руки. Вот я и выбросила гаденыша в бак.

Лучше бы Егор не спрашивал хладнокровную тетеньку об этом. Еще долго, бредя по бескрайним асфальтированным далям, парень терзал себя вопросом, зачем же природа людей вообще придумала. И эти мысли многое изменили в будущем святом отце.

В других городах он видел ужасы другого рода. Пьяные дебоши, насилие, издевательства людей в погонах. Черное дно общества было отличным наблюдательным пунктом. С его глубин, люди представали в своем истинном облачении. Мальчик-бродяга видел лица, неприкрытые масками социальных условностей.

Замыкающее страшный цикл происшествие случилось в Орехово-Зуево, последнем крупном городе на кольце. До Пушкино оставалось совсем ничего: выйти на восьмую трассу, и не больше суток пути. Голод, о котором Егор лучше всех понимал, что он не тетка, в очередной раз скрутил парнишку и приказал найти еду. То была самая обыкновенная продовольственная лавка. Ночь. Ни охраны, ни сигнализаций. Вместе с ним на дело увязался маленький, тощий как спичка, рыжеволосый босяк. Егор разбил стекло и первым забрался внутрь. А там, с двустволкой наперевес, грабителей уже поджидал опасливый сторож. Ружье выстрелило. Егора не задело. И только что-то тепловатое и липкое, брызнуло юноше на лицо. В ушах стоял звон, и, обернувшись, Соколов увидел, куда угодила дробь. Тот день, стал последним для рыжего мальчишки. Перезарядив ружье, тучный охранник навел оба дула на Егора, и с ледяным безразличием произнес:

— Вот, будет вам урок, гаденышам. Бери лопату, пойдешь хоронить друга.

С первыми лучами рассвета перепачканный жирной землей, молодой Соколов ушел из Орехово-Зуево.

И все же, спустя

сорок дней скитаний, совсем не похожий на себя прежнего, Егор добрался до Пушкино. Отыскать тетку по вбитому в голову адресу было не сложно. И когда в одной из квартир пятиэтажного панельного дома раздался дребезжащий звонок, молодой человек, смертельно уставшего вида, бросился на шею открывшей дверь женщине. Отчего та, сперва не узнав племянника, чуть не обомлела от страха. Клавдия Васильевна, родная сестра папаши Егора, была человеком душевным и крайне набожным. Когда первая волна страха женщины сменилась острым удивлением, а после — спокойным любопытством, юноша рассказал свою печальную историю. Рассказал о дороге и тех лишениях, что он пережил. На что Клавдия разъяренно ответила:

— Я всегда знала, что этот надменный вояка погубит своим детям судьбу! А что же мать твоя? Неужто ей так безразлична твоя жизнь? Я сейчас же позвоню твоим родителям!

— Нет, тетя Клава. Мать не виновата, она никогда не умела ему перечить. А ушел я сам, меня никто не выгонял. Просто позвольте мне у вас остаться. Я найду работу, все наладиться.

Но какой бы ни была сердечной и понимающей его тетка, и у нее была семья. В двух комнатках ютились они вчетвером, и племянника она решилась взять только на время.

— Егор, я люблю тебя. Но ты не сможешь остаться у нас надолго, — сказала тогда ему Клавдия Васильевна, и, заметив глубочайшую грусть в глазах своего племянника, женщина добавила: — Но я что-нибудь придумаю, обязательно придумаю.

И Клавдия сдержала свое слово. Дня через три после свалившегося, как снег на голову Егора, женщина преподнесла ему довольно странную новость.

— Я разговаривала с отцом Никодимом, священником Никоновской церкви в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре. Живет он здесь, в Пушкино. Объяснила ему твою ситуацию. Он предложил попробовать в регентский класс тебе поступить. Будет тебе в будущем и профессия, и на время обучения — кров и еда.

На раздумья юноше было отведено всего несколько дней, так как прием на обучение начинался с первых чисел января, а за окном уже играл метелями декабрь. Георгий помнил все те смятения, что пережил он за несколько дней до нового семьдесят девятого года. То были дни странные, непонятные и полные каких-то новых душевных тревог. Раньше о религии он никогда всерьез не задумывался, но после шести недель страшных откровений в душе юноши произошли необратимые изменения, и все, чего он хотел — уединения.

— Я согласен, — ответил Егор, когда подошло время.

Так проказница фортуна и забросила его в лоно доселе не известного ему зверя — православной церкви.

Регентский класс — отделение Московской Духовной Семинарии, находящейся при Свято-Троицкой Сергиевой Лавре в городке Сергиев-Посад, готовило регентов для церковных хоров. Три года длилось обучение Георгия (получившего имя после крещения). А после были еще пять лет семинарии, во время которых он работал в хоре Никоновского храма. Рекомендацию, которая была необходима для поступления в высшую духовную школу, ему написал все тот же отец Никодим, который стал духовным наставником юноши с первых лет обучения в регентском классе. В нем Егор увидел того самого, скрытого советской пропагандой, мыслящего святого отца. Хотя, за годы проведенные в самой системе РПЦ, Георгий неоднократно убеждался, что за исключением правящей верхушки, остальные представители белого и черного монашества и духовенства, в подавляющей своей массе глупы, невежественны и как люди не интересны. Но вот батюшка Никодим был не из таких. Он с радостью принял искрящегося разумом юношу под свое крыло и многие годы оказывал ему поддержку. Именно от отца Никодима Георгий и узнал, как может человек разумный, ужиться с пустоголовыми боголюбами. Именно от седого священника юноша и получил самое ценное в его жизни наставление. Было это перед самым выпуском молодого иерея из семинарии, и, подозвав юношу к себе в храм, Никодим сказал ему на прощание: