Чтение онлайн

Тем временем Амифон смолк. Это слегка насторожило меня. Обычно с долгоязычным деревенским людом беседовать несложно. Они щедро плескают слова из-под коромысла, а ты преспокойно думаешь о своем, не забывая временами поддакивать или изредка брызгая порой дурацкими вставками с неизменно понимающим видом. С этим человеком дело обстояло иначе. Он красочно и размашисто описал разгар урожайной страды, свою хату, изъяны соседских хозяйств, причины поездки в город (ярмарка, где он намеревался выменять пару бочонков браги на новые упряжь, плуг и платьице для дочери), но это было не все. Сколько уже десятков, а быть может, и сотен ртов, вот так же гоготали и мололи рядом со мной зерна будничных пересудов прежде чем собраться с мужеством и перейти к главному. Теперь мне становилось ясным: насмешки над моим делом выступали лишь неуклюжим прикрытием стеснения, а неожиданная заминка выдавала надвигающуюся откровенность. Кроме того, лицо.

Пожалуй, впервые я толком взглянул на своего возницу. Плечи невысокого ростом, коренастого мужичка, покрывал простецкий клетчатый плащ, латанный бессчетное количество раз грубыми размашистыми стежками и распахнутый на широкой груди, затянутой холщовой рубахой.

Дубленые и крепкие кисти рук были, как и положено, закатного цвета от богатого общения с землей, вожжами и оралом. Лицо светлое, но как бы приплюснутое, украшенное бороздами морщин и густыми завязями нижних век простиралось полотном, впитавшим в себя дни труда и ночи горя. Об этом же свидетельствовали и пшеничные, с ранней проседью волосы. Дымка глаз-колодцев уводила в недра прошлого, и губы не тонкие от природы, но сжатые под грузом лет, нерешительно подрагивали, готовясь приоткрыть потемки души, по сути, первому встречному.

Что ж, именно им случается иногда исполнять странную роль исследователей тайн ближнего. Рассказал ему, и он пошел своим путем, вполне возможно, он тебе больше не встретится, и ты тащишь свою ношу дальше в надежде, будто сплавил с ним ее часть, наивно полагая, что она от того уменьшилась. Итак, земледелец располагал для этой цели не просто первым встречным, а первым встречным чтецом, и мое положение делало в его глазах дальнейшую беседу значимой вдвойне. Мне лишь оставалось надеяться, что крестьянин ищет во мне врачевателя и товарища, каковыми нас предполагало наше служение, ведь простые люди все еще воспринимали нас как жрецов, сменивших волховские посохи на книги и свитки, и дающих лишь осуждение тем, кто алкает утешиться.

– Люди говорят, – прохрипел, наконец, Амифон, – ваш брат мастак на советы по таким делам… ну, знаешь… В общем, жена у меня была. Девка видная, и не дура, и накормит, и ночью скучать не оставит. У нее и в женишках-то полсела ходило. Парни и позажиточней меня. И кулаками махаться приходилось, и кровью сплевывать, и ребра поломанные залечивать. Правда, кончилось дело так. Большими приятелями у нас отцы были, спорили долго, но порешили: мне ее, да пару коров с телятами, а ее родителю – совет один. У меня-то отец мед 6 варил душистый, вот и шепнул он, как у него такой получается. Начали мы с ней жить чин чином, только нрав у меня горячий, беда. Как-то раз пастушок мой на волков наткнулся – трусливый оказался гад, ну и нет овец, поминай, как звали. Как узнал я, что с отары-то этой ни мяса, ни шерсти, ни молока не жди, такой бес во мне заплясал, а морды этой пастушьей и след простыл. Тут вечерком она под руку: хлеба не подала что ли, ну, я как звездани ей, и повелся обычай: в кости проиграл – бью, сорняки репу пожрали – бью. А она ни звука, не плакала. Вот Майди уродилась вся в нее. Даже мелкая совсем была, почти не ревела. Нонче думаю, мож, если б орала жена, я б и успокоился, будто этого добиться хотел, – земледельца сразил приступ кашля. Он говорил все тише и с присвистом. – В общем, вечерком одним крепко я надавал. Утром купаться она пошла на излучину. Она и раньше туда ходила. Место глухое, не любила, чтоб отметины видели мои. Не вернулась. Искали потом денька три, да пустое: речка там скорая… Я к чему толкую, чтец. Вдруг она сама, ну, намеренно… Ей же тогда покоя не жди… там.

Крестьянин круто натянул удила. Мы встали.

Амифон полез под полу плаща, извлекая мешочек с зернами мака. Быстрым жестом я указал на то, что не жую. 7 Ветер замер. Распогодилось окончательно. День обещал стать почти летним.

Я смотрел на слегка покачивающиеся мохнатые лапы берез. Я любил наблюдать за природой, но порой мне чудилось, будто природа еще пристальнее наблюдает за нами. За такими Амифонами, доводящими жен, любимых ими коряво и грубо, до наложения на себя рук, за несчастными дочками Амифонов – плодами этой любви, рожденными для того, чтобы стать женами следующих Амифонов и их кулаков закатного цвета, и за Арфирами, чудаками, почему-то возомнившими, что способны помогать Амифонам и их жертвам или хотя бы помочь в будущем схожим людям, лелея хрупкую надежду познать и исполнить свои Поручения. С легким удивлением взирает она на суетливых букашек, закоренелых неумех, снующих туда и сюда по тропкам ее безраздельного владычества с сачками, воображая, будто в их руках петли и что они накинули их на нее. И разочарованно качает она головой, глядя, как эти недалекие обманщики, потирая ладони, завершают свои скоротечные копошения в собственных силках.

– Однажды, – заговорил я, – в мерзлом краю, что лежит на далеком севере, жил мальчик, сын могущественного владыки. Ничто кроме безжизненных пустошей не окружало его город, лишь вездесущие мох и морошка нарождались из каменных недр, и бессменные голод и мрак свирепо простирали свои плети над сутулыми спинами его горемычного народа. Но случилось так, что увлекшись игрой в охотников на болотных птиц с другими детьми, мальчик заблудился. Уже отчаявшись набрести на дорогу из топей, он неожиданно обнаружил себя на удивительной тропке. Трава, устилавшая ее, приветствовала его ярко-зеленым отливом, ничуть не напоминавшим блеклый цвет тамошних ростков, и даже земля под ней казалась мягче. Не в силах остановиться мальчик устремился по ковру тропинки, что вскоре, круто завернув под холм, привела его в невиданную ложбину. Между всхолмьями на длину полета стрелы раскрыл свои объятья чудесный оазис. Пушистые благоухающие побеги деревьев, стройных и могучих словно диковинные башни, имен многих из которых мальчик не знал, пышные кустарники, вьющиеся подобно волосам рабынь-южанок,

россыпи удивительных цветков, слепящих обилием красок багряных, рубиновых, янтарных, лазоревых, бирюзовых наполняли его. Но главным дивом все же была земля, черная, как жженая древесина, и душистая, будто свежий хлеб, земля способная выносить и взрастить любое семя. И тут юнец нащупал сливовые косточки. Он уже плохо помнил, когда и как он нашел их в пыльных закоулках дома владыки, зато помнил, что один из воевод его отца, объяснил ему, что это семена плодов сливы, которыми ему с владыкой довелось лакомиться во время одного из походов на юг. «Береги их, – шепнул тогда воевода, обдавая мальчишку душком кислого меда, – носи с собой, пока не найдешь доброй землицы, а если найдешь, зарой и жди. Может, и тебе удастся покушать слив. Только намотай на ус еще кое-что: странная штука, но это не простое деревце. Ты ешь плоды этой сливы и поначалу будто хорошеешь и растешь, но потом начинаешь чувствовать, что тебе все время не хватает. И однажды тебе захочется испить смолы, остерегись делать это, парень. Когда ты решишься на это первый раз, и притронешься к ней с некоторым омерзением от собственного действия, но перевешиваемый желанием, горький сок насытит тебя. Но жажда лишь будет расти, и с каждым разом тебе все сложнее будет утолить ее, в то время как твоя жизнь вывернется наизнанку. Труды и развлечения разладятся, ты начнешь избегать друзей и соратников, и они ответят тебе взаимностью, солнце больше не станет греть твое лицо даже самым ясным утром, и деревце рано или поздно зачахнет, как и ты сам. Не пей сливовой смолы, – договорил воевода, врастая носом в столешницу и окутываясь тяжелым храпом». Мальчик не слишком поверил словам уставшего воина, но косточки сберег. И вдумываясь пока лишь в начало рассказа отцовского сподвижника, в два счета вырыл ямку, поручая почве заветные семена.

Время шло медленнее, чем хотелось мальчику. Далеко не так быстро, как он думал, но уже весьма скоро слива возвысилась над землей и разродилась первыми плодами. И, действительно, отведывая их, мальчик обретал остроту мысли, точность движений и звонкость речи, будто бы черная земля питала и его через мякоть слив. Он стал искусным охотником и отважным воином, легко добиваясь побед над соперниками и девицами. Но странное дело: с годами плоды стали терять вкус, и успехи радовали юнца все меньше, а неудачи становились все коварнее. Затем его уже нельзя было назвать юнцом, он возмужал и остепенился, принял власть от почившего отца и успел развязать новую войну. Воины ушли в далекий и долгий поход, а сам владыка внезапно заболел и остался в городе. Тяжелый недуг терзал его несколько недель, и, уже оправляясь от болезни, правитель ощутил пока не объяснимую и вязкую сухость. Тем же промозглым вечером белый от страха гонец передал ему мрачную весть: войска были разбиты наголову по вине брата владыки, бежавшего на вражью сторону. Когда правитель проснулся на следующее утро, воспоминания ужаснули его, беспощадная память ткнула в него своим лезвием, снова и снова распахивая перед ним ночь и то, что он делал. Он притронулся к губам, и пальцы покрылись чем-то липким, он знал, что было на них. Спустя несколько лет, когда владыка проиграл войну, а земли его были опустошены окончательно, ноги в ужасе несли его от погони, ибо теперь он утратил власть и был гоним, словно дичь, бывшими слугами. Правитель отыскал тропинку с трудом, она ничем не выделялась среди сотен других на пустынной топи, но та же память, не знающая жалости, провела бы его по ней и вслепую. Дойдя до ложбины, он сперва не узнал любимого уголка, перед ним был тот же заболоченный безжизненный край, что и на версты вокруг. Неожиданно владыка осознал, что перемены не произошли в мановение ока. Это место давно уже увядало, просто он не хотел ничего замечать. На мертвый иссохший обрубок он набрел не сразу и не сразу догадался, на что смотрит. Владыка жутко усмехнулся, подумав вдруг, что этот обрубок был когда-то живым, страдал от излишней влаги, ветра и насекомых, но ни разу правителя не посещала мысль о заботе и благодарности, слива существовала лишь для того, чтобы наслаждаться ее дарами и не более. А теперь он отнял у нее ее смолу, но не обрел ничего, все утратив. В сотый, в тысячный раз вспомнил владыка предостережение старого воеводы. Но сыновья не слушают отцов, а отцы дедов, ведь они не хотят видеть в них себя. И рухнув на серую землю, он зарыдал без слез, потому что высох так же, как и его деревце.

Амифон склонился на бок и грубо сплюнул на дорогу.

– Верно люди говорят, – просипел он, – попросишь у чтеца разобраться, он тебе сочинит сказку. Да и что за баран станет сажать в такую землю сливу.

– Я не могу исправить твои ошибки перед Каридом, Амифон, – вздохнул я. – Это сможешь сделать лишь ты сам, признав их и взывая к Вышнему о прощении. Для себя и супруги. Знаю, тебя гложет вина за прошлое, – продолжил я мягче, – однако у тебя есть и будущее. Твою жену не вернешь. Но ты и твоя дочь живы, и Майди, в отличие от жены, ты, я уверен, способен подарить добро и счастье. Думай об этом и о сливовой смоле. Ведь сказ был не только про знатность почвы.

Амифон не ответил. Ударив вожжами измученный круп скотинки, он устремил свои глаза вперед, со жгучим раздражением и неприязнью стараясь не поворачивать головы в мою сторону, кляня себя за глупость раскрыться чтецу, потерянное время и боль, вырвавшуюся из его памяти свежим надрезом на старой ране. Я чувствовал, что вся вина за это утро уже была переложена земледельцем на меня, и, кабы не народные суеверия по поводу Братства, мне бы предстояло вновь продолжить путь на своих двоих, в лучшем случае будучи высаженным.

Крестьянин не ждал таких слов, с самого начала он хотел услышать совсем другое. Что он, хоть и перегнул палку и виноват, но все же любил жену, и потому оправдывается. А жена, даже если и утопилась, несомненно, упокоится с миром, поскольку была доброй женщиной. Но я не мог произнести этого по двум причинам: во-первых, это было бы ложью, а никакая ложь не приближает к спасению. Во-вторых, я вновь и вновь поглядывал на шрам Майди, и эта полоска чужой злобы, отпечатавшаяся на ее несчастном личике, говорила мне во стократ больше, чем усатые уста крестьянина. С ее помощью я поймал за хвост то неуловимое, что так явно повторялось в облике родителя и дитя. Страх.