Тонущие
Шрифт:
Я слушал, зачарованный тем, с каким прямодушием и с какой безмятежностью Элла высказывала все то, что сам я выразить не мог.
— Но счастливы ли они от этого? — спросил я.
— От чего?
— Оттого, что перемещаются стаями.
— Должно быть. Если они никогда ничего другого не знали — вряд ли им хочется большего, чем то, что у них уже есть. Иногда в неведении заключена благодать. Для некоторых.
— А для вас? — Здесь, в укромном закутке, моя храбрость удивляла меня лишь отчасти.
— К сожалению, у меня как раз неподходящий объем знаний. Достаточно, чтобы знать, как мало
— И сейчас еще не поздно, что бы вы там ни сделали. У вас вся жизнь впереди.
— Не говорите так. Мои перспективы не слишком лучезарны. И в любом случае…
Она не договорила: появился Чарли Стэнхоуп. Он обнял Эллу за талию и извинился передо мной за свое намерение похитить ее.
— Давай потанцуем, — сказал он.
К моему удивлению, Элла безропотно позволила себя увести.
Я остался на прежнем месте, довольствуясь воспоминанием о ее зеленых глазах. Прислонившись спиной к книжным полкам, я апатично наблюдал за ее удаляющимся силуэтом. Стэнхоуп неловко обнимал ее за плечи. Она уплывала все дальше от меня, но я по-прежнему не упускал из виду ее маленький светлый затылок, пристально смотрел на него, чувствуя, что момент настал — она должна подать мне знак.
И разумеется, когда Элла дошла до дальнего конца комнаты, я был вознагражден за свои страдания: она на мгновение оглянулась. Но на лице ее не оказалось улыбки, которую я ожидал там увидеть, она была бледна и напряжена, и я сразу пробудился от своей задумчивости и вспомнил ее застывшие, бессонные глаза в парке.
Прежде чем я успел сдвинуться с места, Чарли увел ее прочь из комнаты, и она затерялась в толпе людей, стоявших по ту сторону дверного проема. Я снова услышал музыку и представил себе, как грациозно движется ей в такт тело Эллы, а представив, ощутил слабый и сладковатый запах лимонного мыла, сигаретного дыма и дорогих духов.
Я помню, что чувствовал тогда. Даже сейчас, когда я спокойно сижу в кресле у окна, одного лишь мысленного отпечатка того эпизода с его стремительностью, очарованием, с его безграничными возможностями достаточно, чтобы дыхание мое участилось. Встреча с Эллой произвела эффект, какой производит мощный наркотик, выписанный некомпетентным и неопытным врачом: она разрушила границы прежнего восприятия и заставила меня желать большего.
Разумеется, первым побуждением было последовать за нею, но я решил подождать, пытаясь придумать какой-нибудь хитроумный и менее явный способ отвоевать ее: боялся ее разозлить. Откуда мне было знать, что она была бы рада моим посягательствам? Я спрашивал себя, почувствовала ли она тогда, что переступила некую отметку, а еще я с восторгом думал о том, что наш разговор отнюдь не смахивал на беседу между чужими людьми, хотя мы были едва знакомы. Я хотел сказать ей все это, поделиться с ней своей радостью, но мне не хватало предлога, чтобы пуститься разыскивать ее, и я знал, что должен дождаться, пока она сама меня не найдет.
И тут я увидел на полу, у себя под ногами, ее сумку. Наклонился и поднял ее, отчаянно
Быстро оглядев гостиную, я понял, что ее там нет. В коридоре — тоже. Как и в зале для танцев.
Я услышал смех Камиллы, мне вдруг пришло в голову, что Элла могла уехать не попрощавшись, и комок подступил к горлу. Взяв себя в руки, я снова пошел в коридор, уже пустеющий, и еще раз везде поглядел, протискиваясь сквозь суету первых «до свидания» и «спасибо». Ее нигде не было.
На глаза, как ни абсурдно, навернулись слезы. Я взглянул на лестницу и начал по ней подниматься. Если Элла ушла не попрощавшись, если все мое воодушевление было безосновательным, если наш разговор для нее ничто — она разговаривает так со всеми знакомыми мужчинами, — в таком случае я хотел спрятаться где-нибудь в темном уголке и побыть в одиночестве. Настроение у меня было не самое радужное и совсем не подходящее для того, чтобы встречаться с Камиллой Бодмен.
Так что я взобрался по широким ступеням на темную площадку, потом преодолел еще один пролет, миновал еще одну площадку и еще одну — широкая лестница с каждым витком становилась все уже.
Я теперь поднимался медленнее и осторожнее, и темнота вокруг была столь непроглядной, что я наступил Элле на руку прежде, чем заметил ее. Она сидела на ступеньке, прислонившись спиной к перилам. Вскрикнула она пронзительно, испуг ее был неподдельным.
— Кто здесь?
Голос ее звучал резко: вероятно, она только что осознала, что может подумать о ней один из гостей Камиллы Бодмен, если обнаружит ее тут, наверху, в то время как внизу продолжается вечеринка.
— Это всего лишь я, — прошептал я.
— Вы, мистер Фаррел? Что, черт возьми, вы тут делаете?
— Пожалуйста, называйте меня Джеймс. Я мог бы задать вам тот же вопрос.
— Джеймс. Могли бы, но не зададите. Вы, со свойственной вам английской сдержанностью, будете ждать, пока я сама вам все не расскажу. А я не стану. — Последнюю фразу она проговорила почти с вызовом. — Не знаю, какое вам до меня дело и почему вы преследуете меня на этой чертовой вечеринке. Достаточно уже того, что мне приходится терпеть Чарли…
Я оборвал ее речь, сунув ей в руку сумку:
— Я искал вас, чтобы отдать вам это. Вы оставили ее возле книжного шкафа.
Возникла пауза. Я услышал щелчок и шорох пальцев, потом вспыхнул огонек, освещая нас оранжевым сиянием: она прикуривала сигарету. Пока он горел, я успел заметить, что Элла плакала.
А она увидела, что я это видел.
— Женщины, — пояснила она, когда огонек погас. — Не обращайте внимания. Мы все так любим слезы. А я больше других.
Снова пауза, а я тем временем примостился двумя ступеньками ниже, прислонившись спиной к стене. Когда наши глаза привыкли к темноте, мне захотелось сидеть с ней лицом к лицу.